burning neon

Так случается, что Фумикаге Токоями возвращается в город. И Сэро не получает прямого приказа, но всё равно убеждает себя, что должен быть там и задать несколько вопросов. Он не дожидается Шото в больнице — взгляд Ииды достаточно красноречив, чтобы понять: он туда больше не вернётся. Поэтому Сэро коротко смотрит на Урараку, и они вместе покидают здание. А потом она говорит: — Это не может так продолжаться. И она, блять, права. — Он избегает нас. — Я знаю, — кивает Сэро. — Он, буквально, это же и сказал в прошлый раз. Она раздражённо вздыхает. Людям, разозлившим Урараку, можно лишь посочувствовать. Вообще-то, с гневом каждого из близкого окружения Сэро стоит быть осторожнее, но он научился передвигаться по минному полю. — Всё должно было стать проще со времён академии, но не стало. — Ах, академия, — улыбается он. — Не уверен, что когда-нибудь ещё смогу бухать так много. Нет, погоди. Не уверен, что когда-нибудь смогу бухать так много и продолжать просыпаться по утрам. Как-то так. Очако вздыхает. Её не может не согреть ностальгия от воспоминаний, и Сэро об этом прекрасно осведомлён. Но она отмахивается, и делает вид, что не удовлетворена. Пока солнце в зените назойливо припекает яркими лучами, нагревая всё вокруг, Очако прячет глаза за тёмными солнцезащитными очками, делая вид, что обеспокоена этим. Но на самом деле, обеспокоена она совсем другим. — Нам нужно всего лишь напомнить ему, что справляться в одиночку — необязательно. Мы всю жизнь только этим и занимаемся, но для этого ведь и нужны друзья. Сэро усмехается: — Это он всегда был нашим другом, Очако, но мы не можем утверждать, что мы были его друзьями. — Мы и есть, — но она непоколебима. — Мы его друзья. На этом разговор заканчивается. Она разворачивается и уходит к припаркованному авентадору, а Сэро ещё немного смотрит ей вслед, задерживая взгляд на завязках топа, которые она впопыхах путает и зашнуровывает наискось на спине. Она может сколько угодно держать вид и притворяться, будто происходящее волнует её не так сильно, как могло бы. Но Шото попадает в больницу, и для неё это — предел. Финальная точка терпения. Ещё немного погодя, Сэро следует на парковку за ней. Очако уезжает, но он опирается о свою машину и медленно закуривает. Солнце печёт, внушая знатное отторжение от всего, что происходит на улице, и курить в такую жару просто отвратительно, но Сэро нужно собраться с мыслями. Он внимательно смотрит на свой макларен так, будто видит его впервые. А ведь он даже помнит, как лично изучал весь каталог, пока не наткнулся на него. Макларен 720S — агрессивно-элегантный суперкар из Великобритании, способный разорвать асфальт в считанные секунды. Сэро выбирает оттенок Saros — глянцевый чёрный с еле уловимыми графитовыми отблесками. Острые обводы кузова, двери-бабочки, салон — алькантара и углепластик, прямо как кабина у пилота. Не такая кричащая, как бугатти Бакуго, но всё ещё дерзкая, быстрая и невероятно дорогая. Конечно, это купе. И конечно, он берёт версию Spider с откидной крышей. Впоследствии, макларен Сэро так и называют — «паук». И ему это невероятно подходит. Докуривая, Сэро садится внутрь, нашаривая бутылку воды, валяющуюся на пассажирском сидении. Он делает несколько глотков, недовольно вздыхая. Дневная жизнь ему совсем не прельщает, как и большинству его знакомых. Дневная жизнь — это сделки, обязанности, ответственность. В ней есть только дела. Но ночью он, наконец, может вздохнуть полной грудью. По крайней мере, так было раньше. Направляясь в Костал Савер и проезжая набережную, Сэро опускает стекло: океан напоминает, что он где-то рядом, и прохладный бриз забирается ему под рубашку, приводя в себя. Скоро начнётся промышленный район — заправки, склады, магазины, и он спешит насладиться, пока ещё есть такая возможность. Двигатель работает на ровной грани между мощью и контролем. Сэро разгоняется, внимая, как в руль и сидения отдаются вибрации, как низко и хрипло рычит двигатель и как еле слышно свистит турбина, будто готовится к прыжку. В салоне не слышно ничего, кроме голоса машины, и когда обороты выходят за отметку пяти тысяч, он вторит «ещё быстрее». И Сэро ему повинуется. На прямых он выстреливает вперёд, на поворотах пригибается к дороге. Макларен — это не машина, это часть тела. И он всегда чертовски голоден, когда речь заходит о скорости. Сэро наклоняется вперёд, будто пытается догнать дорогу взглядом ещё до того, как макларен её проедет. Каждый его рефлекс обостряется, он готов к битве в любую секунду. И ему даже хочется, чтобы она произошла. Они гоняли так давно в последний раз, и Сэро чувствует, что ему жизненно необходимо высвободить адреналин снова. Но вместо этого он лишь выезжает на знакомую дорогу и сбавляет скорость, петляя между поворотами. Асфальт здесь неровный, с трещинами, забитыми песком, но макларен катится плавно, будто совсем не касается земли. Сэро припарковывается, но не спешит выходить из машины. Он сидит ещё немного, слушая, как гудит мотор. Вывеска не горит, и это привлекает его внимание. Обычно Нейто не выключает её даже днём, пусть и на улице рядом нет ни единого человека. На парковке — ни одной машины, кроме старого фургона у бокового входа. Он стоит криво, точно его бросили в спешке. Сэро видит его впервые. Он переводит взгляд на дверь магазина. Она закрыта, но на её стекле едва различимая трещина. Кто-то или слишком сильно хлопнул ею, или попытался открыть силой. Его рука на руле напрягается. Сэро глушит двигатель, и всё вокруг становится слишком тихим. А потом он слышит глухой звук, доносящийся из самой глубины здания. И всё понимает. Он тянется к бардачку и выуживает короткий пистолет. Иметь оружие в свете всего происходящего становится вопиющей необходимостью, но Сэро всё ещё надеется, что ему не придётся его использовать. Надежды, в общем-то, небольшие. The Weeknd — False Alarm Он выходит из машины, стараясь не хлопать дверью, а затем бесшумно проходит к чёрному входу, держась у стены — Нейто как-то выходил оттуда с коробками. Сэро касается дверной ручки — та слегка приоткрыта, но должна быть заперта. Она всегда заперта. Он отступает на шаг, прижимаясь спиной к стене, и заглядывает внутрь через узкую щель. Темно. Только слабый зелёный отблеск аварийной лампы на потолке освещает узкий проход, ведущий вглубь. Свет кто-то намеренно вырубил. Сэро втягивает носом воздух — пахнет жжёным порохом. Он вдвигается в проход, мягко закрывая за собой дверь, и медленно скользит вперёд, держа оружие наготове. Здесь нет полок с товаром, как он и предполагает, только узкий коридор, уходящий налево, и лестница вниз, расположившаяся прямо напротив входной двери. Сэро понимает, что он там найдёт. Он двигается к ней, пока не слышит жёсткие шаги — кто-то быстро поднимается по металлическим ступенькам. Сэро замирает, прислоняясь к щиту с проводкой, и напрягается. Идущий тяжёло дышит и явно что-то тащит. Или кого-то. Сэро меняет хват пистолета. Его глаза привыкают к темноте, и он видит, как в конце коридора колышется тень. Но она сворачивает, не замечая его. Кто-то собирается выйти через главный ход, явно понимая, что останется безнаказанным за это. Сэро делает несколько шагов вперёд, выходя из укрытия. Он намеревается понять, кем является этот человек, но быстро понимает, что происходит, когда видит, как он тащит Нейто за собой. Они встречаются взглядом. И Нейто издаёт слабый стон. — Блять… и ты здесь… Человек оборачивается, вытаскивая оружие, но уже через секунду замертво падает на пол. Сэро выстреливает, не задумываясь. Его руки даже не трясутся. Он быстро припадает к Нейто, оттаскивая его от трупа рядом. Его нога прострелена, и Сэро не знает, сколько крови он уже потерял, но Нейто хватает его за ворот, притягивая, чтобы со всей серьёзностью посмотреть в его глаза. — Найди Фумикаге, — его голос слабеет, но он уверяет, что всё ещё в силах продержаться. Вытаскивая из-под тела, лежащего рядом, пистолет, он опирается на стену, тяжело дыша. Нейто начинает возиться с футболкой, чтобы разорвать её и перевязать рану, но не разрешает Сэро помочь ему. — Я прикрою тебя, если кто-то ещё решит войти или сбежать, — произносит он, явно задыхаясь, — а теперь иди. Они не должны получить то, за чем пришли. И Сэро сжимает челюсть. Он поднимается, осматриваясь, и спускается вниз по лестнице, держа пистолет перед собой. Запах внизу едкий и насыщенный — пахнет порохом и кровью. Красные аварийные лампы мигают, как при пожаре, и в их свете всё становится ещё хуже: разбитое оборудование, перевёрнутые шкафы с реактивами, тёмный след от крови на полу. Воздух гудит от напряжения — где-то в глубине работает аварийный генератор. Сэро проходит вперёд. Его тело двигается на чистых инстинктах, но он не забывает включать голову. Ему ещё ни разу не доводилось бывать в перестрелках, но он был частым участником уличных разборок. Кроме этого, они с Шото оба закончили курс военной подготовки в академии, это точно должно было значить хоть что-то. Дверь впереди приоткрыта, и Сэро осторожно заглядывает внутрь. Один из охранников со шрамом на щеке лежит на полу, его горло перерезано. За ним — вскрытые металлические ящики. Кажется, кто-то решил устроить здесь нехилый бардак. Сэро замирает, когда слышит шаги за металлической дверью в конце комнаты. Он двигается вдоль стеллажей, прислушиваясь, но люди внутри разговаривают на незнакомом ему языке. Их трое, и один из них — Фумикаге. Первый говорит быстро, с шипящим акцентом, Сэро не удаётся ничего разобрать. Второй — гнусаво, с трудом. А третий… Третий говорит так, словно его душат. — Твою мать, — сквозь зубы цедит Сэро. Он медленно проходит к двери и наклоняется, чтобы можно было увидеть щель под порогом. Свет мерцает: неоновая люминесценция, дрожащая от старых трансформаторов. — Передай своей мамаше, что ты облажался. Вас всех продали, — ржёт один из них. — Фонари больше не горят, пташки. — Ты даже… не знаешь… во что вы ввязываетесь… — хрипит Фумикаге. — Мы перебьём вас всех… — Я всегда с радостью умру за своего хозяина, — он наклоняется ниже, его хватка становится сильнее. — Но сначала порешаю вас всех для него. За этой дверью двое врагов. Попытка у Сэро — одна. Мозг быстро просчитывает шаги. Сэро делает вдох и ударяет дверь плечом. На его стороне только эффект неожиданности и больше ничего. Но он промахивается. Первый выстрел угождает в потолок, второй — в плечо одному из противников. Тот громко ревёт, но Сэро утихомиривает его пулей в грудь, и он валится на ящики, стоящие сзади. Фумикаге больше не лежит на полу. Сэро лихорадочно бегает взглядом, пока не понимает, что первый прикрывает им себя, поднося к его виску холодное дуло пистолета. Неужели он замешкался так надолго? — Я ведь выстрелю в него, — хрипит он. — Сделай шаг, и я… Фумикаге резко отбрасывает голову назад, угождая затылком в нос противнику. Тот взрывается громогласным рёвом, но в этот момент Сэро уже стреляет, попадая ему в плечо. Фумикаге вырывается из хватки, и Сэро выпускает контрольный в голову. Тишина. Они с Фумикаге тяжело дышат, смотря друг на друга. Его лицо разбито, но глаза ясные, и он держится за стену, пытаясь устоять на ногах. — Ещё никогда не был так рад видеть тебя. Сэро давит подобие улыбки. На его лице брызги крови, но это не его кровь. — Это все? Фумикаге не отвечает, потому что уже в этот момент они оба слышат чьи-то шаги. Но они неровные и глухие, словно кто-то не идёт, а волочится. Сэро становится напротив двери, выставляя оружие перед собой. Но без надобности. Нейто вваливается на последнем издыхании. Его лицо бледное, покрытое испариной. — Чёртов фургон. Ещё один. А у этого ублюдка только три патрона… — бессвязно бормочет он. — Нужно уходить, времени почти нет. Они начинают двигаться. Фумикаге — первый: он указывает на старый служебный тоннель за фальшивой стеной, едва заметной за стеллажами с коробками. Сэро помогает отодвинуть обшивку — ржавый металл сходит треском, открывая узкий проход. Там темно и пахнет сыростью, но это их единственный путь. — Я кое-что припас для них, — Нейто разжимает ладони, демонстрируя два тонких цилиндрических заряда. Глушёных, с контролем давления. — Окажите мне услугу и закрепите её на фургоны наших друзей. На случай, если я отключусь до этого момента. Сэро кивает, и они поднимаются, прислушиваясь к звукам снаружи. Где-то наверху хлопает дверь, раздаются голоса. Но у них ещё есть время, пока сюда никто не спустился. Туннель поднимается, ведёт в техническое помещение под складом — где-то над ним находится задний двор магазина. Под потолком — тяжёлая железная крышка, ведущая наружу. Сэро поднимается первым, кладёт плечо под люк и толкает. Блядски тяжёлый. Он напрягается и, со скрежетом, крышка сдвигается. Волна жаркого стоячего воздуха ударяет им в лицо, когда они выбираются во двор. Сэро хватает Нейто за руки, поднимая его вверх, а Фумикаге страхует снизу. — Знаете, это даже немного унизительно… — еле слышно хрипит Нейто, усмехаясь. — Это будет ещё унизительнее, когда я скажу тебе, что в моей машине всего два места. — Это при условии, что они её ещё не уничтожили, — вставляет Фумикаге. Сэро закатывает глаза. Никто в этом месте не желает верить в лучшее. Он забирает самодельные бомбы у Нейто и двигается в сторону фургонов. У них всего несколько минут, пока противники поймут, что внизу никого нет, но откладывать это нельзя — они последуют за ними, если их не подорвать. Один из фургонов ещё тёплый от недавно заглушенного двигателя. Сэро приседает под первым, цепляет устройство на ось, затягивая ремешок. Щёлкает фиксатор. Оборачивается, убеждаясь, что поблизости никого не появилось, и проходит ко второму, проделывая то же самое. Он возвращается через три минуты, вытирая ладони об чёрные штаны. За углом раздаётся выстрел, и его передёргивает. Нет. Они ведь почти ушли. Он срывается, выбегая за угол и сжимая в руках пистолет. Но Фумикаге только раздосадовано качает головой, указывая на двоих возле машины Сэро. Что ж, он оказывается прав: они действительно пытались уничтожить её. — В машину, быстро, — цедит он, когда слышит, как на звук выстрела сбегаются остальные. Нейто едва доходит до неё, но в конце концов, всё-таки теряет сознание. Фумикаге садится внутрь, и они кое-как помещают Нейто в салон. Лучше ему и правда не видеть этого зрелища. Он заводит макларен, и шины визжат, когда тот даёт заднюю и выруливает в правый поворот, выезжая на дорогу. — Нажимай, — говорит Сэро, когда они оказываются достаточно далеко, чтобы не попасть под взрыв, но Фумикаге только качает головой. — Они все должны оказаться у фургонов. Хотя бы большинство. Сэро переводит на него взгляд, но ничего не говорит. Здесь нет невинных людей, только не сегодня. Через несколько секунд Фумикаге нажимает на кнопку, выуживая дистанционный пульт из кармана Нейто. Парковка вспыхивает пламенем, оставаясь позади. И Сэро принимает единственное возможное решение в этой ситуации: звонит Ииде.

***

NightCrawl — Lost Highway Очако давит на газ, и авентадор вырывается вперёд, объезжая машины спереди и пролетая на светофоре. Воздух вокруг гудит, дорога смазывается в серо-оранжевую полосу, пока стрелка спидометра ползёт выше. По обочинам мелькают силуэты: редкие сосны, почерневшие дорожные знаки, заброшенные фермы. Пока яркое резкое солнце ослепляет капот и делает каждый глянцевый изгиб авентадора блестящим, Очако понимает, что не моргает. Сколько километров она уже не моргает? Пальцы врезаются в руль, и она заставляет авентадор рычать, разделяя собственное настроение. А оно у неё блядски паршивое. Утёс появляется внезапно, вырастает из белого марева, пряча за собой раскинувшийся двухэтажный особняк. Каменные стены, широкие окна — он стоит у самой кромки воды, скрываясь от всех. Она сбрасывает скорость. Авентадор рычит, но слушается, проезжая по покрытой пылью и сосновыми иглами подъездной дорожке. Воздух здесь другой — прохладный, озёрный, с привкусом старого дерева. Очако глушит мотор. Внутри становится так тихо, что слышно, как щёлкает двигатель, остывая. Дом не меняется. Широкие окна выходят на гладь, утром окутанную белесым туманом, а вечером — закатным багрянцем. Особняк кажется обычным домом на вид — простая архитектура, дерево, камень, стареющий старый фасад, затерянный среди сосен. Но внутри всё дышит чужим присутствием: книги, которые так любит её мать, лежат на тех же полках, что и в детстве Очако; пледы небрежно наброшены на кресла; в спальне — затёртая подушка на той кровати, где уже давно никто не спит. На её кровати. Здесь время застывает, будто ждёт саму Очако. Будто оно знает, что ей не захочется ничего менять, когда она вернётся. И это абсолютная правда. Она выходит из машины, вдыхая запах мокрой древесины. Вечная осень, лета здесь не существует. Открывая дверь, Очако оглядывается. Она уже чувствует, что внутри кто-то есть — запах кофе с кухни такой отчётливый, что перебивает запах древесины, а это достаточно весомо. Она проходит через прихожую, скрипя половицами, и выходит в коридор. Белые шторы невесомо колышутся от сквозняка, заставляя гостиную утопать в свете. За огромными окнами — озеро, а на фоне этого её мать, возящаяся с маркерами и чертежами. Время застыло, здесь ничего не меняется. Всё, как она помнит. Маюми сидит за стеклянным столом, печатая что-то в тонком ноутбуке. Её чашка с кофе небрежно возвышается над раскинувшимся беспорядком: она положила её на свой блокнот с архитектурными зарисовками. Рядом линейка, несколько карандашей, маркеры, листы в кофейных пятнах. — Очако, — Маюми поднимает глаза из-за ноутбука. — Ты не сказала, что приедешь. Она встаёт из-за стола, и на её лице улыбка, когда она тянется, чтобы обнять дочь. И Очако с удовольствием прижимается к ней в ответ. Есть несколько причин, почему она может посещать родительский дом время от времени. И большинство из них — не самые приятные. Поэтому Маюми вздыхает, качая головой. — Я сделаю тебе кофе. Очако выходит из комнаты вслед за матерью и садится на один из высоких стульев у островка посреди кухни. — Где Шая? — спрашивает она, оглядываясь в поисках домработницы. — Дала ей выходной. Мне нужно сконцентрироваться, чтобы закончить, не хочу быть ей обузой. — Ты платишь ей деньги, мам, ты ей не обуза, — она улыбается, — ты вообще никому не обуза. Мать отвечает ей улыбкой, и отворачивается обратно к кофемашине. Она ждёт. Очако нужно время, и она ждёт. — Вы разве не встречаетесь с Момо сегодня? — спрашивает она, и Очако кивает. — Заеду за ней позже. Знаешь… — она выдыхает, и Маюми разворачивается. — Тодороки Шото попал в больницу вчера. Вообще-то, он всё ещё должен быть там и сегодня, но он… — Сбежал, — заканчивает Маюми. На её лице лёгкая улыбка, будто она хочет поддержать дочь любыми возможными способами. — Этого мальчика невозможно удержать на месте. Он никогда не делал того, чего не хотел. Как и ты, милая. — Меня никогда к этому не принуждали, в отличие от него, — бубнит Очако. — В последнее время он отгородился от нас с Сэро. И я думала, что это ненадолго, и это период, но он попал в больницу и… По прежнему не видит в нас поддержку. Что в нас не так, что он считает нас бесполезными? Маюми забирает чашку с кофе и кладёт её на подставку перед Очако. Она упирается локтями на островок, внимательно глядя на дочь. — Иногда лучший способ кого-то защитить — держаться от него подальше, — произносит она. — Шото многое пережил. И то, что случилось с Рэй, заставило его думать, что в этом виноват только он. Он потерял возможность чувствовать, а значит не знает, как использовать эмоции, чтобы сказать об этом. Он не хочет, чтобы вы пострадали. — Он считает нас слабыми. — Он считает слабым себя. Его мозг блокирует любую привязанность, он считает её слабостью. Однажды он уже привязался к матери, и вот, что произошло. — Но он… — Очако цыкает, когда голос предательски срывается. Она прочищает горло и отворачивается. — Он погибнет, а я ничего не смогу сделать. — Ты самый сильный человек, которого я только знаю, милая, — Маюми кладёт руку ей на плечо и слегка сжимает его. — И я не верю, что ты просто так это оставишь. Очако выжидающе смотрит ей в глаза. — Ты ведь знаешь, что происходит, верно? — Твой отец прячет Старателя у себя в тюрьме, а ты думаешь, будто я не понимаю, из-за чего это? — хмыкает она. Очако не отвечает. Она делает глоток кофе и затихает, старательно обдумывая услышанное. Но Маюми продолжает: — Мы всегда будем рядом, чтобы защитить тебя. Так что ты можешь не думать об этом, и защищать тех, кто тебе дорог. Там, где проглядят люди твоего отца, всегда заметят мои люди. Она находит руку Очако и подбадривающе сжимает её. Тепло разливается по всему телу, и Очако делает глубокий вдох, наконец, чувствуя освобождение. Гнев затихает, но не уходит. Никогда не уходит. Ступени отзываются лёгким скрипом, знакомым с детства. Она так часто бегала по ним босиком, что выучила каждую ноту каждого места. Перила — гладкое дерево, тёплое от солнца, на стенах глянцевые снимки в лаконичных рамках, старые архитектурные чертежи, дипломы. Она поднимается на второй этаж и проходит по коридору, чтобы застать в конце кабинет отца. Дверь приоткрыта, но она всё равно тихо стучит прежде, чем толкнуть её чуть сильнее. Внутри тихо. Комната утопает в мягком полумраке: шторы слегка прикрыты, солнечные лучи полосами пробиваются внутрь, падая на ковёр и кожу кресел. Кабинет просторный, с высокими потолками и всё теми же огромными окнами. Пахнет бумагой, кофе и дорогими чернилами. Отец до сих пор подписывает всё от руки. На полках — книги. Тяжёлые, в кожаных переплётах, собранные в строгом порядке по высоте. Одними не пользовались годами, другие затёрты от прикосновений. У стены слева от массивного рабочего стола из тёмного дерева карта города с пометками, а на нём лишь несколько документов, планшет, перьевая ручка и графитовый держатель для бумаг. Хироми более организован, чем его жена, но это даже к лучшему. Двоих таких родителей, способных развить хаос из ниоткуда, Очако вряд ли бы выдержала. — Привет, — улыбается она. — Очако, — он отрывается от планшета, снимая с глаз очки. Хироми сидит спиной к окну, в белой рубашке с засученными рукавами. Он словно и не меняется из года в год, но Очако видит, как его волосы у висков понемногу трогает седина. Он выглядит уставшим, но его взгляд ясный и глубокий. И Очако чувствует, как ей становится спокойно. Прямо, как в детстве. Она опирается плечом о дверной косяк, и он приглашает её присесть на одно из кресел, ближе к себе. Очако садится в кожаное кресло напротив. Мир на мгновение перестаёт разрушаться. — Как там дела в городе, милая? — спрашивает он. — Как обычно. Криминал, наркотики, убийства, — она пожимает плечами, — Бакуго Кацуки. О последнем я бы переживала больше всего. — Но, по-видимому, не переживаешь, — подытоживает Хироми. — А о чём тогда? — Переживаю, что ты всё ещё слишком много работаешь, — она осматривает документы, от которых оторвала отца. — Это проект по расширению? — Мы планируем сделать новый блок для долгосрочных. Психиатрический корпус и ещё одну вертолётную площадку. Я всё ещё считаю, что с вертолётами перебор, но совет настаивает. Он едва заметно улыбается, когда Очако закатывает глаза. Возможно, она тоже считает, что одной вертолётной площадки будет вполне достаточно. — Всё ещё не хочешь съездить туда? Это было бы полезно, учитывая, что твоя фамилия висит на каждом щите охраны. — Хочешь и меня там спрятать? — качает головой Очако. — Думаю, мы со Старателем не найдём общий язык. Чем-то мы с ним отличаемся. — Надеюсь, всем, — едва заметно улыбается Хироми. — Зачем ты помог ему? Ты же знаешь, что он просто бросил Шото на растерзание, а сам якобы позволил себя схватить, чтобы просто переждать, пока всё не закончится. Хироми надевает очки обратно, потирая виски. Его взгляд становится в тысячу раз более уставшим. — Потому что мы не отказываем семье Тодороки, милая. Никто не отказывает, — объясняет он. — И потому, что иметь их в должниках — очень хорошая прерогатива. — Но Шото… — …невероятно умный мальчик. Старатель оставил его за главного, чтобы посмотреть, как он справится с этой проблемой. И не сделал бы этого, если бы не был до конца в нём уверен. — Но он ни за что не согласится играть по правилам Старателя, — она складывает руки на груди. Хироми кивает. — Шото обрастает связями — эмоциональными и физическими. Он разыгрывает свою игру, чтобы защитить эти связи, понемногу понимая, кто представляет истинную опасность для них. И когда он закончит, то не сможет проигнорировать Старателя. А мы будем рядом, чтобы помочь ему расплатиться. Очако вздыхает, едва заметно стискивая челюсти: — Но кто защитит его? И Хироми мягко улыбается. — Никто из семьи Тодороки не нуждается в защите. Эти люди хотят заставить его испытать нечто намного хуже, чем смерть: её созерцание, — улыбка сходит с его лица, и Очако инстинктивно напрягается: — Защищать нужно вас.

***

— Интересно, крупный модный дом заинтересовался бы мной, если бы не наше с тобой знакомство? — Момо не выглядит задумчивой, словно это и не вопрос вовсе. Склад, переделанный под площадку для съёмки, пахнет пылью и железом. Высокие потолки, чёрные стены, провода, расставленные софты, зеркала в рамке из ламп — кто-то потратил достаточно времени, чтобы перенести сюда весь реквизит и сделать из заброшенного помещения настоящую сцену. Очако удивлённо приспускает солнечные очки: — Конечно. По-моему, тобой должен интересоваться каждый, кто хоть раз тебя увидел. Я имею в виду, взгляни на себя, — она указывает на зеркало, лениво попивая латте из бумажного стаканчика. — Ты выглядишь, как произведение искусства. Момо стоит рядом в атласном халате и заколотыми густыми волосами. Она слишком демонстративно закатывает глаза и усмехается, так что Очако приходится добавить «серьёзно», убедительно кивнув. — Они уже третий раз меняют платье, — жалуется она, наклоняясь ближе, — и, честно говоря, каждое из них выглядит, как то, что ни одна женщина в здравом уме бы не надела. — Ага, в этом и смысл модных домов. Это не для всех. Вообще-то, не знаю, для кого это, но ты всё равно выглядишь шикарно. — Очако добавляет: — Как королева песчаного народа, но шикарная. Момо наклоняется, чтобы заправить прядь Очако за её ухо. — Ещё несколько образов, и я вся твоя. Очако кивает и достаёт из кармана пачку сигарет, указывая на выход. Она будет там. По крайней мере, пока Момо не переоденется. Проходя между штативами, под кабелями и мимо костюмеров, Момо заходит в гримёрку, закрывая тяжёлую дверь за собой. Время тянется целую вечность, а ведь они ещё хотели прошвырнуться по магазинам сегодня и просто закончить этот долгий день в кровати у Очако, до бесконечности изучая нетфликс. Момо садится на низкий пуф, склоняясь к зеркалу. Лампы по периметру отбрасывают тёплый свет на её лицо, смягчая глаза и скрывая усталость. Она морщит нос, поправляя заколку, пока её халат медленно сползает с плеч. На вешалке рядом висит следующее платье — длинное, струящееся, с тонкими лентами на спине. Оно такого же песочного цвета, как и остальные, полупрозрачное — оно больше спокойное, чем кричащее. Момо оно нравится. Она встаёт, чтобы сбросить халат и переодеться. Оно выглядит достаточно хрупким, и она делает всё медленно, чтобы не порвать ткань. Заканчивая, она крутится около зеркала, разглядывая себя через плечо. Делая шаг в сторону зеркала, Момо поправляет бретельку. А потом в воздухе что-то меняется. Он трещит. Она чувствует сладкий запах, который в мгновение становится едким и насыщенным. Несёт жжёным пластиком. Момо оборачивается, пытаясь найти его источник. За перегородкой в дальнем углу вспыхивает свет. Не электрический, а оранжево-жёлтый. Ебучий огонь. Платье, брошенное кем-то на манекен, горит. За ним загорается второй костюм, дальше — портьера. Момо делает шаг назад. Она оглядывается в поисках огнетушителя, но его нет. Его, блять, нет. Её дыхание сбивается, когда треск усиливается. Плотный дым с каплями копоти поднимается вверх, заставляя лампы мигать. Момо припадает к двери, пытаясь открыть её, но она не поддаётся. Приходится кричать, в надежде заглушить динамичную музыку на площадке, но шансов на это совсем немного. — Твою мать, твою мать, — ругается она, продолжая выбивать дверь. Ничего. Она кричит так громко, что дерёт горло, но к двери никто и не думает подходить. Полка в углу полыхает, и оттуда, плавясь, падают пластиковые плечики. Воздух заканчивается, и Момо прикрывает рот рукой, задыхаясь от кашля. Дым беспощадно жалит глаза. Она оглядывается в поисках выхода, но выхода нет. Огонь хватает край вешалки прямо за её спиной. Момо словно понимает, что делает последний вдох. А затем дверь за её спиной исчезает. Холодные руки тут же хватают её за плечи — Очако ловит её в полумраке. Она прижимает Момо к себе и молниеносно выволакивает из гримёрки, пока люди, появившиеся за её спиной, пытаются потушить огонь из огнетушителей. Момо надрывно кашляет — что-то рвёт ей лёгкие изнутри. Очако хватает первую попавшуюся куртку с вешалки, подкладывает её под спину Момо и аккуратно опускает её на бетон. Она пытается вдохнуть, но только хрипит. Кашель становится сильнее. Очако кричит на кого-то, но Момо едва может различить. Ей приносят бутылку, и Очако открывает её зубами, смачивая ткань подола Момо, и прикладывая его к её губам. — Дыши медленно, — произносит она. — Вот так, Момо, по чуть-чуть. Ты молодец. Её ногти впиваются в руку Очако, пока та поглаживает её по волосам. Очако понемногу снимает с неё опалённое платье, разглядывая покрасневшие руки. Ожоги первой степени, не более. Но хуже — хрипы. — Нам нужно вывести тебя на воздух. Сейчас. Она поднимает Момо, пока кто-то в панике вызывает скорую и ищет виноватых. Но Очако слышит только глухие неровные вдохи, и больше ничего. Снаружи слишком ярко. Момо зажмуривается и садится на колени, пока Очако придерживает её за плечи. — Я здесь, Момо, я с тобой, — повторяет она, прислоняя ладонь к её лбу. — Я рядом. Теперь ничего не… Громкий взрыв разрывает воздух. Очако вскидывает голову, инстинктивно накрывая Момо своим телом. Волна жара прокатывается по спине, пока куски дерева и пластика разлетаются в стороны. На несколько секунд Очако теряет способность слышать. В ушах протяжно звенит, но она пытается сфокусироваться. Люди выбегают из здания — дезориентированные и раненые. Это гримёрка, из которой всего мгновение назад вытащили Момо. Охваченная огнём, она взрывается, рассыпая вокруг обугленные конструкции и стекло. Огонь поглощает всё, что не сгорело до этого. Тяжело сглатывая, Очако заставляет Момо переместиться. Люди, накрытые паникой, не замечают ничего вокруг, и им нужно отойти на безопасное расстояние, чтобы не пострадать. Вой сирены становится громче — он протяжный и рвёт пространство, приближаясь. Сначала одна машина, дальше — ещё. Неотложка сворачивает прямо к ним, пока пожарная останавливается напротив склада, разматывая шланги. — Внутри люди… — едва слышно шепчет Момо, — они живы?.. Но Очако не отвечает. Кто-то выбегает из машины, держа кислородные баллоны на готове. Очако едва различает отдельные фразы: «давление падает», «термический ожог», «отравление продуктами горения». Она думает, если бы на тридцать секунд позже. Если бы не запах. Если бы не предчувствие. Если бы не чёртов Даби Тодороки. На Момо надевают маску, кладут на носилки, аккуратно фиксируя ремнями. Очако ощущает, как внутри что-то обрывается. Абсолютно невидящим взглядом она смотрит, как Момо поднимают в машину неотложной помощи. Она достаёт телефон из кармана, набирая первый пришедший в голову номер. Она поедет вместе с Момо, но сначала… — Иида, — не своим голосом произносит Очако, когда на том конце поднимают трубку.

***

Бакуго открывает глаза промозглым утром, и ему требуется вечность, чтобы осознать происходящее. Он тянется за телефоном, но не нашаривает его рукой, а вставать с кровати ему ещё не хочется. В голове смутные воспоминания о том, как они уснули утром, а проснулись под вечер. Киришима откуда-то взял газировку и сэндвичи, и они точно собирались свалить отсюда, пока ебучий дракон на киришимовской спине не отсалютовал Бакуго (так решило его отъехавшее подсознание, деформированное от наркоты и адреналина), когда тот всего на секунду задержался на нём взглядом, чтобы уверить себя, что ему не приснилось. Боже блядский, ему определённо стоило уделять больше внимания своей личной жизни, чтобы не терять сейчас свой чёртов рассудок. И они снова сделали это — уснули под утро, растеряв всякую надежду убраться из этого аквариума. Киришиме здесь нравилось, а Бакуго… никогда бы этого не сказал. Но было приятно осознавать, что можно вот так просто поставить время на паузу. Или, по крайней мере, убедить себя в этом. Он протягивает руку дальше, но она ни во что не утыкается. На кровати пусто. Нехотя Бакуго поднимает голову и беглым взглядом окидывает помещение. — Только не ебанные сэндвичи, — мычит он, не находя внутри Киришимы. — Мы в заднице мира, и ни одного ебучего Макдональдса, но сэндвичи? Сэндвичи здесь, конечно, делают. Он фыркает, поднимаясь с кровати. В комоде Бакуго находит новую пару белья, и это выбешивает его ещё больше. Киришима выбешивает его ещё больше. Киришима, который просчитал всё наперёд. Он думает, что выйдет из душа, и Киришима уже будет здесь, но это не так. Разряженный телефон бесполезно лежит на журнальном столике, не представляя никакого интереса. Бакуго натягивает джинсы и накидывает рубашку на плечи, не застёгивая. На улице становится теплее, но воздух по-прежнему влажный и прохладный. Прогулка по лесу вряд ли сможет ему чем-нибудь помочь, но сидеть внутри этой клетки в ожидании просто отвратительно. Земля под ногами пружинит от мха, и Бакуго цыкает, когда где-то вдалеке протяжно кричит птица. Он идёт быстро, отбрасывая ветки с дороги, и раздражение копится внутри него с небывалой силой. Он хочет есть, а это тот ещё катализатор плохого настроения. И когда Бакуго кажется, что он так ни с кем и не столкнётся, сквозь стволы начинает понемногу пробиваться приглушённый шум. Голоса. Он останавливается, и тишина леса вмиг становится глухой, как набат в голове. В просвете между деревьями открывается небольшая поляна. Киришима держит руки в карманах, его широкая спина расслаблена, осанка спокойная. Он явно не чувствует никакого напряжения. Перед ним двое мужчин в тёмных куртках. Бакуго не видит их лица, но может различить черты: резкие линии, внушительный профиль. Один из них держит сигарету, второй — телефон, но они молчат. Говорит Киришима. — …Не говорили, что оставлять машины на той же стоянке… палевно? …На время своего небольшого… избавиться от таких хлопот. Слова доходят обрывками, но Бакуго может понять смысл. Кто-то из мужчин кивает, но это совсем не похоже, будто он с чем-то соглашается. Киришима выуживает из кармана небольшой складной нож и прокручивает его в руках. Бакуго видит, как отблёскивает лезвие. — Не хочу повторять. Они переглядываются, и один из них делает короткий жест ладонью, будто оповещая, что они уходят. И тогда Киришима зачем-то поворачивается к ним спиной. Он собирается уходить, и он настолько беспечен, что совершает самую огромную ошибку в мире. Бакуго успевает сделать шаг из-за дерева уже на моменте, когда чужая рука с ножом замахивается на Киришиму. И он кричит так, что разлетаются птицы, хоть и понимает, что это бесполезно. Время упущено. Но происходит что-то совершенно из ряда вон выходящее. Киришима реагирует мгновенно. Он оборачивается, отшатываясь так, что удар проходит вскользь и рвёт ткань куртки. Бакуго не успевает заметить как, но из живота у мужика уже торчит нож, который Киришима до этого прокручивал в руках. Он вытаскивает его обратно молниеносно и легко, словно из куска торта. Очевидно, второго тоже потрясает такой расклад, но выбора у него нет: он бросается на Киришиму, и это почти самоубийство, если бы не одно но. Пуля пролетает над их головами, а затем и над головой Бакуго. Он успевает лечь на землю, а когда поднимает глаза, слегка высовываясь, то видит, как Киришима медленно ползёт к нему. Сзади него его оппонент лежит с перерезанным горлом. — Ты издеваешься? Как ты… Но Киришима не даёт ему сказать и отрицательно качает головой. — У нас несколько минут, чтобы свалить отсюда. Думаю, их там достаточно. Что ж, спрятать тачки в лесу, очевидно, было хорошей идеей. Забрать из них оружие — тоже. Киришима машет рукой в направлении, откуда Бакуго только что пришёл. И он прав: нужно как можно скорее забрать оттуда всё и рассредоточиться. — Внутри мы станем мишенью для них, но в лесу мы будем в одинаковых условиях. Нам нужно быстро добраться до машин и свалить, — он задерживает взгляд на Бакуго. Не так, словно собирается добавить что-то ещё, а так, будто чувствует то, что ещё не может идентифицировать. Они слишком долго задерживаются на одном месте: пули свистят, заставляя кору деревьев осыпаться от ударов. Бакуго слышит, как одна из пуль попадает в ветку у самого его лица, но не дёргается. — В дом, — холодно бросает Киришима. Его голос расчётливый и ровный, будто он в своей естественной среде обитания. Они уходят в сторону от тропы, двигаясь рваными зигзагообразными линиями. Пули продолжают плеваться в землю, поднимая клочья пыли и летающих щепок. — Они ориентируются здесь хуже, даже если мы ориентируемся хреново. У нас есть около минуты, чтобы забрать всё необходимое. Подбегая к дому, Киришима хватается за дверь и пропускает Бакуго вперёд. Они вваливаются внутрь, и Бакуго первым же делом рывком открывает ящик прикроватной тумбы, нашаривая там пистолет. Магазин полный, и ему правда не приходило в голову, что в такой глуши он может ему пригодиться. Но у его семьи есть неписанное правило насчёт оружия, и теперь оно снова спасает ему жизнь. Киришима же припадает к стене — единственной не из стекла. На ней крейдовый крюк, под ним — аккуратно вмонтированная панель в плинтусе. Одним движением он находит скрытый отсек: металлический кейс, холодный на ощупь. Он откидывает замок — всё на автомате: шарнир, щелчок, запах машинного масла и старой смазки. Внутри пара коротких стволов, два магазина в обойме, складные ножи и охотничье ружьё с глушителем. Холод металла в руках — убежище среди хаоса. — Я наивным делом полагал, что ты привёз меня сюда, лишь бы трахнуть меня в задницу, но теперь вижу, что мы тут собрались, чтобы сделать из парочки человек решето на досуге. Прости, оставил снайперскую винтовку в гостиной дома. Ничего страшного? Киришима коротко смотрит на него, беззвучно спрашивая, действительно ли они собираются обсуждать это прямо сейчас. Бакуго открывает рот, указывая на только что выявленный тайник: — Ты позаботился о запасах оружия на случай зомби-апокалипсиса, но не смог позаботиться о лишних банках еды, чтобы не ездить за ней чёрт знает куда? — А она спасла бы нам жизнь прямо сейчас? — недоверчиво спрашивает Киришима, а затем протягивает Бакуго пистолет. — Возьмёшь его, я беру ружьё. Действуй спокойно. Он молча забирает протянутый пистолет, но Киришима может поклясться, что он, мать его, закатывает глаза. Они оба заряжают оружие молча. Бакуго забирает телефон с журнального столика, засовывая его в карманы джинс. — Не знал, что мы станем заложниками твоего хобби, — напоследок произносит Бакуго. — Да, кто-то отстреливает оленей, кто-то — людей, — Киришима пожимает плечами. Сквозь оконные рамы виднеются силуэты, и это означает, что они опаздывают. Дорога к машине превращается в боевую полосу. Они кидаются врассыпную, ошарашивая на мгновение, но потом снова встречаются, когда уходят на достаточное расстояние. Ветки бьют по лицу, а по мягкой земле совсем неудобно передвигаться. — Лезь вниз, — кричит Киришима. Он прыгает первым, прижимая ружьё к плечу. Бакуго держит пистолеты наготове, точно зная, как с ними обращаться. Они движутся короткими перебежками, прикрываясь стволами деревьев и холмами земли. Выстрелы звучат снова — свист, удар о кору, взрыв сосновой стружки. Киришима ложится за упавшим стволом, прицеливается, выдыхает. Ружьё отзывается глухим тяжёлым звуком. Один из нападающих, пытавшийся перебежать, спотыкается и падает, больше не поднимаясь. Бакуго швыряет корпус в сторону, вскакивает на колено и стреляет короткими очередями. Пули рвут листву, а в воздухе появляется запах разогретого металла и пороха. Один из преследующих пытается обойти флангом — он ждёт в узком коридоре между ёлками, но Киришима метко бьёт по ногам, и тот оседает на землю, выдавливая из себя хриплый жалкий стон. Бакуго рвётся вперёд, выталкивает себя на открытую линию и стреляет снова. Им кажется, что минут проходит бесконечно мало и одновременно — слишком много. Наконец, дорога выпрямляется, а в зарослях виднеются две машины. Киришима кивает — его ближе, а Бакуго бросается к своей. Они оба понимают, что задержка здесь равна смерти. Киришима едва касается капота, когда откуда-то сверху раздаётся жёсткий треск — дальний выстрел, который попадает точно в бак. Вспышка рвёт воздух, и жар обжигает лица. Пламя поднимается столбом, разбрасывая обломки по веткам. Всё вокруг мгновенно тонет в оранжево-красном свете. Бакуго инстинктивно отшатывается, мгновенно находя Киришиму, сбитого с ног ударной волной. Он успевает отпрыгнуть, но его всё равно оглушает настолько, что он едва может слышать то, что кричит ему Бакуго. — В мою! — повторяет он, хватаясь за предплечье Киришимы, чтобы потянуть его за собой. Киришима быстро вваливается на пассажирское сиденье, пока Бакуго уже заводит свою машину. Его бензобак с обратной стороны, и это отличное преимущество. Это выигрывает им время. Мотор ревёт, и колеса оглушающе скользят по гравию, когда Бакуго рывком выжимает газ. Сзади них всё ещё шипит огонь, а тёмное пятно от машины превращается в раскаляющийся шар пламени. Ветер бьёт в открытые окна, а гарь и смазка въедаются в нос, но Бакуго всё же выруливает на трассу, хоть и едва помнит, где она находится. Им нужно ехать, не останавливаясь, пока не почувствуют, что опасность миновала. А потом они сделают паузу и… — Киришима, — произносит Бакуго, на мгновение поворачивая голову. Он слышит тяжёлые выдохи, но Киришима не откликается. В его ушах всё ещё стоит звон. Рукав его куртки расплавлен неровными пятнами, прилипая к телу. Кожа под ним красная, с пузырящимися участками — ожог второй степени. На пальцах блестит тонкий слой обожжёного пластика, но внутри Киришимы плещется адреналин, и он ещё не ощущает последствий в полной мере. По крайней мере, так кажется Бакуго. Киришима прячет обожжённую руку под остатками куртки, стараясь держать её ближе к телу. На его лице нет эмоций. — Всё нормально, это обычный ожог. Ерунда. Но запах горелого пластика и плоти не уходит из салона. Глубокий ожог растягивается до локтя. И они оба понимают: если его вскоре не обработать, начнётся заражение. Бакуго раздражённо цыкает. Он вытаскивает телефон из кармана и нашаривает зарядный шнур в прикуривателе. — Нужен Иида. Когда перед ними открывается одна из больничных дверей, все уже внутри. Бакуго врывается в помещение так, словно собирается на ходу высказать накопившееся недовольство, но когда на него поворачиваются все головы, кроме головы Шото, он злится ещё больше. Но Очако, словно не ставя ни во что его присутствие, продолжает дальше: — Они сделали это с ними не из-за наркотиков. Они понимали, что Нейто и Фуми что-то значат. Они сделали это с Момо, потому что знали, что она что-то значит. Сэро присоединяется: — Они разгромили тот склад. Они не искали что-то конкретное, а просто хотели всё уничтожить. Это был вызов для тебя и Старателя. — Это потому, что ты бездействуешь, — наконец, цедит Бакуго. Его челюсти плотно сжаты, и он играет желваками от раздражения. — Ты только держишься в стороне и наблюдаешь. И ты думаешь. О, ты думаешь так много, что они успеют убить всех и каждого, пока ты делаешь это! Но ты не предпринимаешь шагов, потому что в твоей голове постоянная мясорубка. Его дыхание становится тяжелее, и он смотрит на брата так злобно, словно вот-вот набросится на него. Иида в это время пытается осмотреть Киришиму и его ожог, но тот только дёргает рукой, пряча её подальше. Похоже, он желает разобраться с этим сам. — О да, вот такого отец и хотел наследника. Ты должен быть холодным и рассчётливым и ни во что не ставить чужую жизнь, пока это в интересах всей этой блядской империи. Всё, что ты делаешь — это пытаешься отстраниться от всех, думая, что это их спасёт, но это не работает. Уверен, ты сейчас просто сходишь с ума, потому что одно из твоих решений было неверным. Он подходит ближе, заглядывая брату в глаза, но тщетно: Шото всё ещё не поворачивает головы. — Вместо того, чтобы объединиться, ты всех отбросил. И они подобрались к каждому, потому что ты действовал им на руку. Даби именно этого и хотел, а ты ему помог. — Бакуго, — бесцветно произносит Изуку. Его взгляд непроницаем, но Бакуго всё равно чувствует его напор, и это невероятно выбешивает. — Точно, — он щёлкает пальцами. — Вот, чем ты был занят. Развлекался со своим новым парнем. Отлично, это многое объясняет. Почти всё. Уверен, тебя-то никто не тронул, а твоя невозможность сопереживать другим ставит тебя в неоднозначное положение, и ты знать не знаешь, почему мы все стоим здесь и пытаемся сделать так, чтобы эти ёбанные утырки не завалили нас или наших близких. Шото не отвечает. Но он поворачивается, и его взгляд внимательно изучает Киришиму за спиной Бакуго. Он словно не видит Бакуго вовсе. Будто его здесь нет. — Бакуго, — на этот раз это Иида. — Тебя не было некоторое время, и твой телефон был отключён. Есть несколько произошедших вещей, о которых ты не осведомлён. Иида произносит это аккуратно, мельком поглядывая на Шото, но тот не реагирует. Он решает опустить некоторые детали, по крайней мере, пока их так много в одном помещении, и протягивает Бакуго телефон, ожидая, что он воспроизведёт видео, полученное на почту Шото с левого электронного адреса. Но Бакуго и не нужно нажимать на плей, чтобы понять, что именно он там увидит. — Это мой дом, — коротко выдыхает он. — Они взорвали мой чёртов дом! Ты издеваешься? — он делает последний шаг в сторону Шото и хватает его за ворот чёрной рубашки. И Шото, наконец, реагирует. Моментально. Почувствовав чужое прикосновение к собственной коже, он машинально перехватывает кисть Бакуго, сжимая её так сильно, что тому приходится разжать пальцы. — Если ты ни на что не годишься, тогда я убью тебя и займу твоё место. А потом убью и ёбанного Даби Тодороки. Эти чёртовы ублюдки… — Они все мертвы, — впервые за всю их встречу говорит Шото. Он коротко смотрит в глаза Бакуго, а затем куда-то за его спину, и Бакуго на автомате следует за его взглядом, обнаруживая, что Иида всё ещё держит телефон. Он берёт его в руки, когда Шото отстраняется, и начинает листать галерею. В этот раз это фотографии, сделанные на этот самый телефон. Это трупы. Тела, тела, тела, тела. Больше десятка повешенных тел на каждой фотографии в разных локациях. — Это началось ещё в Костал Савер. Мы следим за ним, и мы осведомлены о малейшем шуме, так что нам ничего не стоило пробить номера их фургонов ещё до того, как те разлетелись на куски, — объясняет Шото. — А если Даби отправил своих людей в Костал Савер, значит он отправил их и ко всем остальным тоже. Так что мы нашли каждого. И повесили их, прострелив им колени. Клик-клик-клик. Бакуго отдаёт телефон обратно Ииде. Шото продолжает: — Знаешь, у них ведь есть семьи. Я даже знаю, где они проживают, на каком этаже снимают квартиру и какую еду будут есть сегодня на ужин. И это последствие, как ты говоришь, моего неправильного решения. Моего бездействия, которое дало мне самое важное — информацию. Итак, я — тридцать четыре, они — ноль. Очако сжимает руки в кулаки. — Ты не отстранился, чтобы защитить нас. Ты жертвовал нами. Ты использовал нас, как приманку, чтобы подобраться к ним ближе. — И это не последний раз, когда вам придётся почти умереть ради дела, — Шото окидывает присутствующих взглядом. Киришима единственный, кто не произнёс ни слова за всё это время, и он задерживается на нём подольше: — Нам всем. Он понимает, что это звучит отвратительно, но никто не уходит. Никто не уходит.