Пшеничная

      — Блять, ну ты ёбнутая? — Юрий садится за руль машины и нажимает на газ.       — Юрочка, это ерунда. Просто забери меня отсюда, если можешь, дорогой. Если не занят. Если не можешь, я сама выберусь, — мой голос спокойный и даже почти излучает уверенность. Я не хочу тревожить человека, которого уважаю, люблю и считаю своей семьёй. Подумаешь, немного переборщила, с кем не бывает. Вот только не стоило, наверное, мешать новую дурь, которую дали затестить, с алкоголем. Так можно и коней двинуть.       — Боря. Боря? Ты меня слышишь?       Я немного отключилась на свои мысли, но да, я его слышу. Я слышу его волнение и то, как в динамик телефона врывается ветер — Юра мчит с открытым окном и я почти будто бы даже это чувствую. Чёртов озноб.       — Блять. Боря? Говори со мной.       — А? Что? — он вырывает меня из плена мыслей резко, как рывком из чрева матери вырывают ребёнка во время аборта. Только вот ребёнка при таких обстоятельствах обычно не заставляют разговаривать и соображать. А этот засранец меня заставляет и мне ужасно хочется, чтобы меня выбросили так же, как неугодный плод.       — Говори со мной. Не молчи. Я скоро буду.       — У тебя открыто окно, да?       — Да.       — Холодно.       — Дура.       — Но ты меня любишь.       Конечно, любит. Иначе бы выкинул и не брал на себя груз в виде кудрявой кареглазой меня несколько лет назад. Ну как груз. 53 кг для такого амбала не груз, а так, пшик.       — Конечно, люблю. Иначе бы не носился с тобой как с писаной торбой.       — Я плачу тебе деньги.       — Да, из-за этого тоже.       Я хохочу и мой смех слышится мне отвратным бульканьем. Что за дрянь мне подсунули и зачем я её принимала.       — Боря, разговаривай. Давай, расскажи мне что-нибудь. Расскажи о твоей Поттер.       Вот же мудак. Знает же, что ещё не по затянувшимся ранам сейчас меня режет, снова их вскрыть пытается. Мне от одного имени этого проклятого хочется упасть и забиться раненной птицей. Ха. А птичка-то упорхнула.       — Ну? Борь, не молчи. Расскажи про Вегас. Расскажи про то, как ты там жила. Расскажи что вы там делали.       — Ты зачем сейчас этой хуйнёй занимаешься? Знаешь же…       — Знаю. Давай, говори. Что там было?       Мудила. На эмоции меня вывести хочет. Я и так на измене сейчас, хорошим трипом эту всю херь не назовёшь. Я снова издаю бульканье вместо смеха и ложусь на траву. Она приятно холодит спину и я мечтаю стать одной из травинок. Хотя не, нахуй. Я мечтаю сгнить в этой земле, чтобы никогда больше не говорить о Вегасе. Чтобы никогда больше не слышать о Тео.       — В Вегасе было жарко и солнечно. Терпеть не могу солнце. Ходила как идиотка с зонтом, — Юра усмехается. — А что смешного? Реально же, как идиотка. Воздух этот сухой, песок вокруг. Кругом невозможная пустыня. Мне казалось, что я никогда не выберусь. Казалось, что я умерла и попала в свой персональный ад. Знаешь где сейчас ещё пустыня? У меня во рту. Я пиздец как хочу пить.       — У тебя есть вода?       — Я по твоему тупая и не пила бы воду, если бы она у меня была? — я шарю рукой по земле. — Бля. Юра.       — Что?       — Тупая, — заключаю я, сажусь и открываю бутылку.       — Что? Почему?       Я обхватываю горлышко губами и начинаю пить как в последний раз. Как перед казнью. Хотелось бы мне, чтобы Юра был палачом и ехал сейчас меня на эту казнь забирать. Но у меня только один палач и он хуй пойми где.       — Павликовская? Ты тут?       — Да, тут.       — Нашла воду?       — Ага, — я снова припадаю к горлышку бутылки и жадно пью.       — Не захлебнись там.       — Мне бы хотелось.       — Ну и что было потом?       — Где?       — В Вегасе.       — Бля, Юр. Ты извращенец, ты знаешь? Старый педофил, — я кидаю пустую бутылку в сторону. — Давай не будем об этом?       — Нет, будем. И я не старый.       Он знает, что я не отключусь, если буду концентрироваться на том далёком прошлом, которое когда-то сделало меня счастливой, поэтому заставляет говорить о нём.       — Потом я встретила Тео. Она была похожа на ужасно правильную мразотную суку-отличницу, которую невообразимо сильно хотелось ударить. И я била. А она меня. Мы дрались и я целовала её окровавленные костяшки. Мне хотелось её уничтожить, убить её, эту дурацкую отличницу. Прижать к себе так крепко и целовать её пухлые губы до исступления. Чтобы нам обеим воздуха не хватало и мы умерли. Мне хотелось, чтобы она выстанывала моё имя, когда кончает. И она делала это. Но вот только утром она ничего не помнила. Или помнила, но отказывалась принимать. Боже. Юра. Какая же она глупая. Птичку свою в газетку закрутила! Прикинь?       — Боря? — Юрий стоит рядом и продолжает прижимать телефон к уху.       — О. Привет. Ты быстро. А я только разошлась, — я смеюсь и убираю телефон в карман кожаной куртки. — Юра… Оставь меня тут.       — Вот ещё, — он наклоняется и без особого труда берёт меня на руки.       — Ну вот скажи, зачем я тебе? Со мной сплошные проблемы.       — Как ты верно подметила минут пять назад, ты платишь мне, — он сажает меня в машину и закрывает дверь.       — Боже. Как же душно, — я снимаю куртку и кидаю её назад, на обитую кожей сидушку.       — Что ты принимала? — Юра садится за руль, закуривает и начинает разглядывать мои зрачки. — Ебать. Радужку вообще не видно. Но ты хотя бы в сознании. Это не может не радовать. Что это было?       Я показываю руку, где красуется неумело сделанная инъекция. Синяк распускается чернильным пятном и мне даже почти всё равно.       — Бля. Ещё и по вене, — Юра выдыхает. — О чём мы с тобой договаривались, Борислава?       — Что можно употреблять. Но в меру.       — И?       — И не колоться.       — И?       — И я проебалась.       — Борислава, — он вздыхает так, как если бы это делал расстроенный отец. Я ненавижу себя в этот момент. Я никогда бы не сделала ему больно. Но я сделала. Он кидает сигарету на траву и опускает голову.       — Прости меня. Юр, прости. Я тупая. Поэтому, брось меня. Я всё порчу и мешаю, — я забираюсь на сидушку коленками и сгибаюсь в три погибели. — Сука.       — Что?       — Хуёво.       — Поехали домой. И, кстати. Вот, держи, — он протягивает мне телефон. На экране девушка. Блестящие пшеничные волосы, очки, идеально выглаженный воротник идеально белой рубашки обрамляет тонкую шейку.       — Кто это? Новый клиент? Юрий смеётся и выехжает с парковки.       — Листай. Я листаю фотографии и вижу пшеничную незнакомку в разных сценариях: вот она пьёт кофе, читает, переходит дорогу, говорит по телефону. На мгновение её лицо мне кажется знакомым, но я гоню эти мысли прочь.       — Так кто это? — я продолжаю листать и поднимаю бровь, когда вижу её обнажённую спину в окне квартиры. — Бля. Ты точно извращенец. Вербовать её что ли хочешь? Она слишком напомаженная и не будет спать за дозу с нашими клиентами.       — Бля, Борь. Совсем себе мозг пропила? — он резко тормозит. — Смотри внимательно. Никого не напоминает?       А мне же напоминает. Но я отказываюсь от этого и почти искренне говорю «нет».       — Она закончила универ и стала заниматься антиквариатом. Представляешь? Кто бы мог подумать, — он смеётся и трогается с места.       Каждое его слово бьёт меня со всей дури. Я всё ещё отказываюсь верить.       — А тут я иду на встречу с тем придурком, ну который за кокаин не отдавал долго, и вижу её! Плывёт под ручку с каким-то таким же напомаженным, как ты говоришь.       Я судорожно листаю фотографии и даже забываю про то, что минут десять назад чуть не сдохла от передоза. Пьёт кофе, читает, пшеничные волосы, белая рубашка.       — Нашёл твою птичку. Это Поттер, Борь. Это твоя Поттер.