Отражения Зоны: сквозь время и пространство.

"Это - падал со сцены. Это - головой об руль. Это ещё пара падений, А эти два от пневматических пуль." (с) Вопреки всем безумствам и парадоксам в жизни – в нескольких жизнях Паши – самым большим оставалось то, что Сергей ему верит. Спустя всю ту ложь и тайны, что свалил Вершинин на голову обыкновенного генерала, тот почему-то все еще ему верит. Выслушивает его высосанные из пальца отговорки, молча качает головой и верит. Вытаскивает его за шкирку вместе с друзьями из перестрелок и пропитанной радиацией пустоши и верит. После встречи с Павлом у Костенко начинает чаще болеть голова – нервы, товарищ генерал. Он прикладывает ко лбу мобильный телефон, когда остается один в своем кабинете. Экран у аппарата прохладный, он ненадолго успокаивает неприятную вибрацию внутри черепной коробки. Этот перерыв выходит слишком коротким, очень скоро телефон на столе начинает разрываться от чужого желания донести до генерала информацию, такую чертовски важную сейчас. Но пока у генерала не звонит мобильник, он может переживать не так сильно. Тот аппарат, что на столе, бубнит только рабочие вопросы и проблемы, приказы начальства и распоряжения. И никак не связан с проблемным мальчишкой, который так правильно смотрится в объятиях квартиры холостого офицера. Пока молчит мобильник, сердце Костенко не болит. Паша врет ему не со зла и не на зло. Он просто весь состоит из противоречий, осколков объяснений и еще чего-то такого, о чем Сергей на самом деле знать не очень хочет. Оно шевелится где-то внутри Вершинина, за самыми зрачками, где-то очень глубоко. Оно душное и пугающее, от него волоски на предплечьях встают дыбом. Интуиция опытного военного кричит, захлебывается, требуя начать что-то делать, бежать, сражаться за свою жизнь. Но Паша послушно опускает голову под тяжелой ладонью, греется о его спину в ночи, озябнув без одеяла и варит самый лучший кофе. Павел врет ему по мелочам, искажает самые мельчайшие детали, которые Сергею нужны для полноты картины, но и без них в целом все понятно. Врет на крыше посольства и в самолете, врет в машине и на ночной набережной. Врет в кабинете и где-то в затерянной пустоши, которая осталась от счастливого когда-то города. И Костенко стоило бы наверное разочароваться, поймать за этой мерзкой лжи, высказать все и застрелить к чертовой матери... да вот только Паша врет, чтобы защитить. Защитить своих бестолковых друзей. Защитить родителей, которые его не помнят и солдат, которых видел мельком только раз. Он врет, чтобы оградить Костенко от того, что тому не объяснить и не пережить. Что переломит простого генерала пополам, словно старую сухую ветку. Он врет о том, с чем может справиться только сам Паша. Врет, потому что по другому не знает, как спасти самого себя в мире, что расползается в его руках как старый шерстяной носок, наполовину съеденный молью. Костенко наблюдает, как “друзья” Павла привыкают к новому миру, к новым правилам и устоям. Они иногда обращаются к тому времени, где им было хорошо и спокойно – смотрят документальные фильмы и интервью, кино и старые записи, но... с каждым месяцем этих попыток убежать становится все меньше и меньше. Каждый из ребят обрастает новой жизнью и историей, друзьями и планами на жизнь. Они вместе с Вершининым “играют” в свою дружбу, которой на самом деле нет и не было. Это чужие друг другу люди, которые почему-то выглядят привычно и знакомо. И именно это ощущение в итоге не дает им подружиться по-настоящему. Все, что у них есть – это сила привычки. Паша по привычке продолжает врать по мелочам. Он врет, что ему нравятся вареные овощи, но раз за разом оставляет их на тарелке после ужина. И Сергей перестает их покупать – сам не большой фанат. Вершинин врет, что ему нравится новая одежда, которую закупил помощник Сергея. Но генерал прекрасно видит, что Паше дорога старая куртка, как последняя ниточка к прошлой жизни, и почему-то висящее в шкафу старое бежевое пальто. Костенко надел его от силы несколько раз, потому что некуда ходить таким франтом и не особо хочется. Но Паша не скрывает легкой улыбки в уголках губ, когда бережно перевешивает его из шкафа на дверцу, пока они ищут какие-то древние фотографии из той жизнь, в Припяти. Паша врет ему, что не боится, хотя первое время ощутимо вздрагивает от резких движений Сергея. Посторонние не пугают мальчишку, они его будоражат, включают в нем встроенный в генетический код инстинкт выживания. Паше хочется бежать, сражаться, искать укрытие и оружие. От них Пашу не парализует. Но первое время Костенко неприятно удивляется, когда Паша старается не поворачиваться к нему спиной и жмурится на долю секунды, когда Сергей поднимает руку. Ему очень хочется спросить, но похоже, он совсем не хочет знать. Этой информации не нужно звучать вслух, чтобы серьезный и молчаливый генерал вычленил ее и обработал. Ему не надо задавать вопросы: почему Паша предпочел сбежать от него, рискуя собой и жизнями своих друзей? почему его голос звучал так отчаянно, когда он связался с генералом? почему пришел один, готовый сдохнуть прямо там, на грязном пустыре в свете неоновых вывесок? Ему не нужно объяснять, почему Паша бросается на него с осколком бутылки в руке в далекой Америке. Сергей видел это сотни раз, и от заключения, к которому он приходит, его мутит. И опять болит голова. Паша врет ему о своих шрамах, которые покрывают его тело наравне с темными веснушками. Старые шрамы и новые, по ним будто бы можно найти спрятанное кем-то древнее сокровище. Более темные, словно вырезанные на коже острым ножом. И те, что немного светлее, они глубже, страшнее. Вырваны из контекста какой-то лютой драки или пыток, прямо как их владелец. Сергей пытался спрашивать откуда та или иная отметина на худощавом теле. Он гладит их горячими ладонями и согревает своим дыханием. Паше это явно нравится. Он жмурится от удовольствия и запрокидывает голову, упиваясь прикосновениями... а потом снова врет. – Не помню, – отмахивается парень и отвлекает мужчину рядом с собой жарким поцелуем. Сергей отвлекается, но не забывает. И пытается снова и снова. Он не ждет ни слова правды, потому что изо дня в день ответы Павла меняются. На один и тот же шрам он придумывает каждый раз новую ложь. “ Это я подрался вместе с Лешей в клубе, представляешь. Нас выгнали.” “ Это я пытался поймать отцовский нож. Подкидывал его и упустил. Ради веселья.” “ Это... не помню, был пьяный.” “ Этот... Упал с вышки в бассейне. Испугался в последний момент.” “ Это головою об руль.” “ А это Гоша, дебил... Не смотрел, куда целится. Травмат.” Паша врет о своих шрамах, но каждую отметину на теле Костенко изучает. Особенно ту светлую полоску на лбу, которая осталася после устроенной им аварии. И некрасивый шрам на колене -– операцию после возвращения из Припяти Сергей и хотел бы отложить, но врачи были неумолимы. Как и кучка шумных детей. И Паша. Сергей знает только об одном следе – синяки на сгибе локтя Паши со временем стали россыпью белоснежных точек. Сергей изучает их, пока Паша без сознания лежит в своей палате. Сам он едва двигается, постыдно посаженный в каталку. Но упрямства и злости хватает, чтобы доползти до палаты Вершинина, огрызаясь на каждого, кто пробует подойти к нему и помешать. Паша спит, слишком бледный, будто вот-вот распадется на прозрачные фрагменты и исчезнет в какой-то новой реальности. А на его руке – отпечаток безумия и одержимости Киняева. Несколько глубоких ран от капельниц. Ублюдок. Паша не носит рубашки с короткими рукавами и не ходит с одногруппниками в бассейн и в душ. Но стоя перед зеркалом в ванной, он внимательно изучает свои шрамы взглядом, пока Сергей снова, в очередной раз, прочерчивает их своими губами. И это самое большое откровение и истина, которая только может быть. На данный момент. Павел однажды перестанет ему врать. Пусть не сразу, пусть не обо всем. Но Сергей верит в это и снова задает ему вопросы. “ Ты в порядке?” “ Ты устал?” “ Что ты сегодня ел?” “ Ты сегодня вернешься домой?” “ Ты простишь меня?” Последний вопрос Костенко пока задать не решается. Очень тяжело соперничать с самим собой - с таким же лицом, голосом, запахом и характером. Тяжело воевать с тенью, которую сам и отбрасываешь. Но однажды он спросит. И однажды Паша не соврет ему. Однажды...