А ты никогда не узнаешь об этом

Ты всегда получал то, что хотел. Будь это человек или другая империя. Шёл напролом, с лисьей хитростью и жестокостью голодного волка. Ты жесток и груб с врагами, безжалостен с предателями, которых у тебя уже и нет! Мин Юнги, перед тобой преклоняются все! Ты знаешь это, ведь стена уважения и страха была достигнута тобой кровью и потом. У тебя огромнейшая империя, сотни наложниц и наложников, но почему весь твой пыл, вся твоя мощь и безграничная власть, рушится при виде него? Из волка ты вдруг превращаешься в верную псину, рвущую всех посмевших хоть глазком взглянуть в его сторону! Ты добился его, смог забрать слугу-омежку из соседнего королевства. Но какой ценой?! Скажи мне, какой ценой?! Стоила ли тысячная армия жизней его одной? Ты бы убил того, кто посмел бы оспорить этот факт! Как же вы жалок, Ваше Императорское Величество! Ты дал мальчишке имя, дом и безопасность в своём "логове". Но смотри! Смотри, блядь, как омега снова встаёт перед тобой на дрожащие колени, боясь быть убитым. Мин Юнги, жалкая ты псина, смотри, как тот, кого ты впервые полюбил своим чёрствым сердцем, боится тебя, хотя только ему этого делать не стоит! Ты убил при нём троих человек, снеся головы с их плечей. Они упали перед его ногами окровавленными трупами с рядом лежащими головами. А ты, без толики жалости к этим людям, подошёл к еле дышащему мальчишке и вгрызся в чужие уста голодным зверем. И чувство жалости в тебе проснулось только тогда, когда омега, бледный до жути, упал в твои руки. Да только жалость была не к этим трём трупам, а к мальчишке. Ты взял его в ту же ночь. Старался быть нежен, ласков, а парень дрожал от каждого прикосновения и даже не возбудился ни капли. Это же позор, по твоему мнению, для тебя. Все омеги в твоём гареме были всегда удовлетворены тобой, а тут такое. Позор, правда? Но как ты хочешь поступить с ним? Эй, жалкая псина, ты же никогда и не заботился о других любовниках, так же? Просто брал, а им это нравилось. А тут ты уже три месяца ходишь каждый день к парню, а он дрожит осиновым листком. Бесит, не так ли? Но вот, он на коленях, готов выполнить любую твою прихоть. Послушный, скромный и всегда тихий в постели, он вызывает собственнические чувства, не так ли? Всегда дрожит, но исполнит всё что ни прикажешь. Ну так возьми! Возьми, выплеснув весь свой пыл! Возьми, поставив в учёт только свои чувства и желания! Возьми... А ты не можешь, потому что любишь собачьей любовью. Делаешь шаг к нему на встречу, а он чуть ли не шарахается от тебя в другой угол покоев. Кладёшь руки на хрупкие плечи, а он хочет упасть из-за этой тяжести. Мальчишка глаза прикрывает и тебя... тебя, сволочь, боится. Ты убил сотни людей, ты силой заставил людей боятся тебя... Пси-хо-пат! Сволочь! И за это ты платишься. Вернее сказать поплатился смертью родителей и страхом самого дорогого человека к себе. Этот страх - твоя плата. Твоя боль и твоё бешенство. Вспомни, как маленький мальчишка ревел, когда его невинных родителей живьём сжигали на огромном костре в центре площади. Как в корчах изгибались тела его родных и как горькие слёзы стекали по грязным от пыли детским щекам. Ты не знаешь имени того мальчика. Не знаешь что с ним стало, но прекрасно помнишь два дня. Первый, когда орал от горя тот мальчик и как горели его родители, а второй, когда тебе сказали, что родители малыша не виноваты. Юнги, ты же хотел найти того ребёнка, хотел подарить опеку и хоть как-то загладить не заглаживаемую вину. Хотел, а не сделал. Ты не знаешь, что на коленях перед тобой и есть тот самый малыш. Что детское сердце сломано и, что самое отвратительное, оно не наполнено ненавистью к тебе, оно простило тебя, подонок! Но в памяти те моменты и страх в глазах. Ты сам почти раздеваешься до нага, оставляя только хлопковые штаны. Встаёшь сзади и снова возвращаешь руки на тонкие плечи. Оглаживаешь тонкую кожу на ключицах своими грубыми ладонями. Переходишь вновь к плечам и слегка мнёшь их, заставляя расслабиться хоть чутка, а потом зарываешься пальцами в волосы. Они у мальчишки были подстрижены не ножницами - мечом. Ты знаешь, что приподними эту иссиня-чёрную шевелюру хоть на миллиметр, то можно заметить белёсую полоску шрама, оставленную оружием по не аккуратности. Массируешь кожу головы, а потом зарываешься в волосы носом, вдыхая почти молочный запах. Ладони возвращаются к плечам и ты снова гладишь эту хрупкую красоту. Мальчишка дрожит как и всегда. Ты привык к этому, но, возможно, сегодня ты узнаешь в чем причина такого страха. Хочешь оторваться от него, а не получается. Мин Юнги, ты берёшь его каждый раз и каждый раз тебе мало. Ты не можешь насытится его телом и это вызывает только жалость. Ведёшь носом к маленькому ушку и, боясь спугнуть ещё больше, не говоришь, а шепчешь: — Встань с колен, мой маленький. Чувствуешь, что тело под твоими руками руками напрягается от того что ты разговариваешь. Потом расслабляется на секунду и вновь напрягается чтобы встать. А тебе нехотя приходится отстраниться и убрать руки от такого сокровенного. Малыш уже на инерции после того как встал идёт к кровати. Так всегда было. Сначала на коленях, потом встать и идти на кровать. Лечь лицом вниз, чтоб не видеть чужого лица и стараться не стонать. Правило, закон для мальчика, поэтому он чуть ли не взгизгивает, когда его вдруг поднимаешь ты. Ты вводишь его в непонимание. Несёшь его сам. На руках. И рад же, рад, ведь мальчишка к тебе жмётся от неожиданности. Впервые он сам тебя касается, а ты плавишься сыром от этого и нежность в тебе закипает. Нра-а-авится. Сволочь ты, Мин Юнги. Кладёшь его на кровать, словно он хрустальный. Но ты лучше вспомни, что даже если он хрустальный, ты ни разу его не заставлял почувствовать удовольствие с тобой. Ты его не бил, но и приятного не сделал. Ни рыба ни мясо, Мин Юнги. Не веди себя так, словно сейчас собрался делать что-то по-другому. Не верю. Укладываешь бережно и сам нависаешь над ним. Смотришь в ужаснувшиеся и не понимающие глаза. Убираешь с лица прядки волос и заставляешь мальчишку зажмурится. Тебе это не нравится. Не нравится, что он боится тебя, верно? Верно. И даже бесит больше то, что сам не знаешь точной причины. Вздыхаешь тяжело и сам глаза прикрываешь, прислонив губы к чужому лбу. — Чимин... Чимин, пожалуйста, мой хороший, перестань меня бояться. Да неужели?! Неужели сам Мин Юнги просит кого-то. Не приказывает, а просит. Просит... Ты голову мальчишки к своей груди одной рукой прислоняешь и снова запах чужих волос вдыхаешь. Ты стал зависимым от этого запаха. А мальчишка всё же дрожит. Мелко-мелко. Ему просто страшно из-за тебя. Как думаешь, сможешь его переубедить? — Почему ты так трясёшься, маленький? Я хоть раз обидел тебя? Хоть раз тебе сделал больно? Отстраняешься и смотришь в глаза напротив. Но мальчишка-то не может глядеть на тебя в ответ. Он глаза отводит и в кулачках простыни сжимает. А ты ладонь на его щёку кладёшь, ласкаешь большим пальцем мягкую кожу. Омега не отвечает, ведь иначе соврет. Но ты не знаешь об этом, списывая всё на страх. Наклоняешься близко к чужим дрожащим губам и даже не целуешь, только прислоняешься к ним своими и ведёшь ладонями по плечам, ключицам и правой спускаешься к бокам. Ты, кажется, можешь обхватить его талию руками легко. Тело у мальчишки тонкое-тонкое. Даже половинка задницы может идеально поместиться у тебя в ладони. Губы сминаешь чужие мягко, надавливаешь на подбородок большим пальцем, заставляя приоткрыть рот. Сминаешь поочерёдно то верхнюю, то нижнюю. Пробираешься в чужой рот и чувствуешь как мальчишка дрожит ещё сильнее. Он дёргается, когда ты руку кладёшь на его живот и пальцами обводишь края пупка. Но омежка так и не может хоть голос тебе подать во время секса. Не вызов ли это, Юнги? Спускаешься поцелуями по щеке к шее, от неё к груди, слыша как бьётся чужое сердце. Обхватываешь ягодку соска и... И улетаешь ли ты на небеса? Мальчик пищит еле еле слышно. Дёргается, но рук не распускает, продолжая сминать простыни. А ты обхватил его талию обоими руками и наслаждаешься даже этим. Ты зависимый, ты ненасытный зверь, но всё же в тебе осталось хоть капля человечности, ведь любишь ты его по-настоящему... Слышишь скулёж и, лаская языком соски, разводишь его тонкие дрожащие ноги, устраиваясь меж них. Мальчишка рот руками закрывает, стараясь ни звука не проронить, а тебе кажется, что тебя лишают чего-то драгоценного. Ты руки его убираешь, целуя каждый пальчик, бедра обхватываешь, закинув перед этим их к себе на плечи. Целуешь кожицу под коленкой, лижешь там же языком и дуешь на влажный участок. Чувствуешь мурашки и снова убираешь руки ото рта мальчика. Ну пойми же ты, что мальчишка даже звук издать боится. — Не сдерживайся, маленький. Если тебе приятно, то я хочу об этом знать, не прячься от меня, ладно? Ты смотришь на мальца, что зажмурил глаза и понимаешь, что сегодня мальчику ты готов отдать всего себя. Из верной псины в маленького кутёнка, да? — Да-да... Госп... Гоподи-и-ин! Ты губами мажешь по его плоскому животу, забираясь языком в ямочку пупка и ниже. Так низко, что находишься в опасной близости от маленького мальчишеского члена. Легко касаешься покрасневшей головки кончиком языка и Чимин взвизгивает на полуслове, снова пытаясь прикрыть рот рукой, но вовремя осекаясь. — Не, не надо! Там... Там же..! Он протестует, но попыток вырваться не предпринимает. И ты давишь на него его беспомощьностью. Берёшь в рот головку, лижешь и слегка сжимаешь губами, ощущая на языке солоноватый привкус и вслушиваясь в беспомощные писки-стоны. Впервые тебе дали возможность послушать его стоны и ты уже не сможешь остановиться! Это твой наркотик, Мин Юнги. Мальчик, наконец-то, возбуждён. Отрываешься всего на несколько секунд, чтобы взять с тумбочки стеклянную баночку с маслом. Открываешь её и уже хочешь плеснуть себе содержимое на руку, как останавливаешь взгляд на лице мальчишки. У него губы пересохли и слегка приоткрыты от чего можно услышать сбивчивое, еле слышное дыхание. Ресницы влажные от слезинок и пара капель всё же скатывается по вискам. Как думаешь, от страха ли эти слёзы? Мин Юнги, ты же прекрасно догадываешься, что мальчишка до жути чувствителен, но по-прежнему боится любых твоих действий. Воспользуешься этим? Ты баночку не открываешь: бросаешь её где-то поблизости. Руки кладёшь на худые бёдра а сам лицо в сторону поворачиваешь, чтобы после поцеловать маленькую розовую пяточку у себя на плече. Тебе же нравится! Нравится, когда мальчишка дрожит от приятных прикосновений, а не из-за страха. Нравится, что он на столько послушен, что руки так и держит вдоль тела, не закрывая ладонями рот и лицо. Нравится, что ты можешь вызывать в нем что-то кроме страха! Нравится же... Целуешь чувствительную кожу, заставляя малыша иногда дёргаться от щекотки, проходишь языком выше и поцелуями до маленькой выпирающей косточке, косточке рядом с большим пальцем и чуть ниже, где кожа совсем тонкая и чувствительна. Ладонью обхватываешь поджавшиеся пальчики ног и слышишь скулёж, который так упорно сдерживался. — Простите, господин. Даже не обращаешь на это внимение от чего мальчик ежится, ожидая худшего. Массируешь стопу, а потом скидываешь с себя ноги, чтобы всё же вылить масло на ладонь и, разведя как можно шире чужие ноги, пробраться пальцами к такому сокровенному. Просто распределяешь часть масла меж ягодиц, а сам уже хочешь большего. Ты же ненасытный зверь! Тебе всегда будет мало этого тела! Но посмотри на него, посмотри на этого угловатого паренька и вспомни наконец тот день, в котором ты велел сжечь его родителей! Уже стареешь, забывая о своих поступках? Растягиваешь его медленно, стараясь делать больше приятного, а сам как в бреду шепчешь слова о любви. Придерживаешь другой рукой тонюсенькую талию и касаешься чужих губ время от времени. — Люблю тебя... Шепчешь в губы, а доходит до самого сердца мальчишки. Он вдруг сам тебя обнимает крепко, дрожь в его теле не проходит, но вызвана она теперь не страхом. Чимин тебя к себе прижимает за шею, вцепляясь мёртвой хваткой, и носом холодным тычется куда-то ямку ключицы, сам подаётся навстречу и расслабляется вдруг. Не понимаешь, верно? Не понимаешь ничерта, что происходит, но рад как кот сметане. Сам стараешься прижать лёгкое тело как можно ближе и растягиваешь плотные мышцы уже тремя пальцами. Впринципе, растяжка ему и не нужна почти, ведь каждый день ты зовёшь его к себе. Но только сейчас чувствуешь как тело под тобой перестаёт быть таким напряжённым и само начинает отвечать на твои ласки. Входишь медленно, даёшь привыкнуть и сцеловываешь непрошенные слёзы с чужого лица, думая, что сделал больно. Шепчешь прощения, гладишь всё тело, чтобы мальчик расслабился, но ты же не знаешь причины слёз. Не знаешь, что это не только от признания или боли, не знаешь, что мальчишка боялся каждый день из-за страха быть убитым так же, как и родители. Что убил ты трех людей при нем, чтобы доказать насколько велико желание и тебя добавить в их список. Ты никогда не задумывался и не стал бы задумываться о том, что Чимин ждёт ночи и думает о скорой смерти в лице тебя. Что однажды ты придёшь с мечом в руках и вмиг лишишь всего. Самого ценного, что есть у омежки, да и вообще у каждого живого существа. Ты стараешься доставить мальчишке удовольствие, стараешься задеть при каждом толчке его простату, и наслаждаешься тихими стонами над ухом. Наслаждаешься, когда маленькие пальчики впиваются в твои плечи после того, как ты особо сильно толкаешься в него, чтобы потом быстро выйти и не образовать сцепки: всё же дети тебе пока не нужны без его согласия. Кочаешь на впалый живот и возвращаешься в реальность не сразу. Слышишь тихие всхлипы на ухо и опускаешь одну руку вниз, начиная надрачивать мальчишеский член. Его тело конечно хочет своего, но сам малыш ослабевает хватку. — Не надо... Нет Просит жалобно, но тебе ли не всё равно? Ты продолжаешь ласкать его там рукой, не даешь отстраниться и через пару секунд чувствуешь, как член в твоей руке выплескивает семя. Мальчишка дрожит, выгибается всем телом, что почти на мостик встаёт, и стонет (скулит) отчаянно. Его глаза с силой зажмуренны и сам от ожидает от тебя удара. Он переворачивается на бок, колени к себе притягивает: хочет стать маленьким и невидимым будто, а ты смотришь на это и лишь улыбаешься по доброму (?). Целуешь во взмоший висок, укладываясь сзади. Притягиваешь ближе, чтоб не убежал, наверно, и просто целуешь его шею, иногда вытягивая приятный молочный запах, являющийся природным для омежки. — Эт.. Это прада, господин? Отрываешься от шеи из-за удивления. Впутываешь пальцы во влажные от пота пряди и пытаешься сообразить о чем спрашивает он тебя. — Ты о чём? Мальчик снова не может расслабиться рядом с тобой, ты можешь заметить, как сильно пальцы его впиваются в подушку. — Не бойся, говори, я не стану ругаться. Мальчишка тушуется, дышать начинает глубоко и часто, а ты обнимаешь его сзади и ладонь кладёшь на грудь, чувствуя сильное биение сердца мальчика. — Вы правда... Правда любите? Ты не можешь видеть, но из глаз Чимина того гляди опять потекут слёзы. Усмехаешься легко целуешь голое плечо и поднимаешься с постели, чтобы своей половиной одеяла укрыть мальчика, превратив его в эдакий "рулетик" и снова прижав к себе. — Люблю. Кажется, впервые в жизни люблю. Мальчишка переворачивается к тебе лицом, выпутывает руки из одеяла и прижимается ближе, будто боится потерять. Шепчет, чтобы ты не уходил. Но ты же не понимаешь, что происходит, только обнимаешь в ответ. — Не уйду, ни за что не уйду. Говоришь правду, ты действительно не сможешь уйти. Успокаиваешь мальчишку каким-то бредом, не забывая твердить про то, что любишь и хаотично целуя раскрасневшее лицо мальчишки. Ты думаешь, что причина в смене поведения мальчика именно в твоих словах о любви, но дело не только в них. — Я тоже... Тоже вас. Мальчишка любит тебя, слышишь это? И это правда. Любит тебя, блядь, не смотря ни на что! Ты рад? Ты не прост рад, ты счастлив, как собака, которую приютили домой. Но ты никогда не узнаешь про то, что Чимин - это тот мальчишка, которого ты лишил родителей семь лет назад. Ни за что Никогда Не Узнаешь