Солнце в зените

Разогрело, согрело холодной весной и оставило лёгкую сырость.

Ты однажды в апреле случился со мной — ну и как-то уже… полюбилось. ©

Beautiful_dream

                                         Блокнот на вид самый обычный: толстый переплет, ровные края в мягкой и кожаной обложке, желто-блеклые страницы, словно бы выцветшие, — Сяо Чжань перелистывает их машинально, осматривая предмет в руках со всех сторон.       Блокнот как блокнот.       Потерял кто-то, думает он, разглядывая витиеватый узор роз на форзаце. Они оплетают края мятными стеблями, заполняя основную часть бутонами — то крохотные, почти не распустившиеся, то раскрывшиеся до такой степени, что вот-вот начнут увядать и опадать. Лепестки кажутся настолько настоящими, что он не выдерживает соблазна и проводит по одному из розовых бутонов подушечкой большого пальца. Едва-едва касаясь, нежно и трепетно, словно бы боясь повредить столь прекрасный махровый цветок; Сяо Чжань замечает надпись в углу мелким и кривым почерком — не упускай шанс, ведь вряд ли появится другой.       Интересный блокнот.       Сяо Чжань хмыкает, пожимает плечами и оглядывается по сторонам, засовывая его в сумку: люди обходят его, застывшего прямо посреди перехода, плавной волной, замершие на светофоре машины приветливо мигают ему фарами — солнце игриво переливается в них, отражаясь разноцветными бликами прямо в лицо, заставляя Сяо Чжаня щуриться и прикрыть на мгновение веки.       Жарко.       Шум улицы проникает в него со всех сторон, Сяо Чжань ловко пересекает оставшийся отрезок пути, практически в последнюю секунду ступив на тротуар — светофор приветливо мигает ему красным, словно озорничая; солнце также играется с ним, касаясь металлического корпуса. Отражается в витринах, почти подсохших лужах — с утра был сильный дождь, и чудо, что вообще распогодилось.       Так необычайно для апреля — такая аномальная жара. Сяо Чжань расстегивает пуховик, разматывает шарф, пряча его в сумке, и сверяется с координатами — съемки назначены где-то в этом районе, он чудом что не опаздывает, но потеряться в незнакомом месте все же успевает.       Так легко затеряться среди многочисленных, похожих друг на друга однотипных пятиэтажек в северо-восточной части Пекина. Сяо Чжань осматривает их завороженно — то тут, то там мелькают приглашающе стрит-арты, зазывая его подойти ближе и восхититься примитивностью и необычайностью данного искусства.       И он уже было делает шаг навстречу одному из привлекающих его собственной игривостью изображения, как тут же оказывается сбит с ног.       Падение смягчается пуховиком — благо, он достаточно плотный, чтобы Сяо Чжань смог лишь ощутить легкий дискомфорт. Он даже не волнуется, что мог что-то повредить себе или же запачкаться, главное — то, что в сумке. Которая, кстати, тоже не сильно пострадала, оказавшись у него на коленях.       Сяо Чжань облегченно выдыхает, расстегивая молнию и со всех сторон рассматривая камеру.       — Вроде цела, — бормочет он себе под нос, придирчиво оглядывая фотоаппарат. Повреждений нет, черный металлик переливается на солнце, отбрасывая блики с легкой шалостью, и завороженный этим Сяо Чжань не сразу слышит:       — Ты мне всю ногу отдавил, придурок!       А затем его достаточно ощутимо пихают в бок, и Сяо Чжань, наконец, переводит взгляд на виновника сложившейся ситуации.       Подрагивающие губы — первое, что бросается в глаза. Сжатые плотно, дрожащие так сильно, словно их владелец собирается вот-вот расплакаться. Сяо Чжань убирает камеру в сумку, отставляет ее в сторону, чтобы — не дай боги! — не повредить, и непонимающе спрашивает:       — Что?       Наверное, у него очень глупый и непрезентабельный вид: сидит посреди улицы в луже, рядом кто-то, — подросток же, да? — готовый явно расплакаться, будто бы Сяо Чжань у него отобрал самое ценное и любимое. Он переводит взгляд чуть выше, отмечая совсем еще юношеское лицо с детской припухлостью щек, белый ореол волос, скрытый кепкой, и глаза — глубокие, темные-темные, словно бы черные дыры.       Сяо Чжань чувствует себя глупо и неуютно под столь пристальным взглядом. А еще и виновато — подросток отпихивает его от себя, поднимаясь на ноги, ищет судорожным взором что-то на мокром асфальте, заставляя его осознать, что оба они оказались в луже.       — Ты в порядке? — спрашивает Сяо Чжань, поднимаясь на ноги и даже не пытаясь оттряхнуть пуховик — знает, что без влажной чистки тут не обойтись. — Ничего не сломал?       Ему не отвечают. Сяо Чжань прослеживает направление чужого взгляда, и стыд заполняет его с новой силой: рядом в двух шагах от них лежит переломанная надвое доска для скейтбординга.       Ох.       Нужно что-то сказать, наверное, даже извиниться, но у Сяо Чжаня не выходит. Будто бы кто-то в этот самый момент накладывает заклятие молчания на него — в горле ком, он пытается вспомнить, что именно нужно говорить в подобных ситуациях, но на ум ничего не приходит. Слова ушли, как будто кто-то невидимый щелкнул пальцами, пожелав этого. Ушли и никогда не вернутся.       Подросток поджимает губы, кидает на Сяо Чжаня озлобленный взгляд, в котором отчетливо видно, как они блестят, — Сяо Чжань не уверен, что виновато треклятое солнце, — а потом и вовсе поднимает то, что осталось от скейтборда. Сяо Чжань слышит едва слышный и судорожный вздох, и это заставляет его подойти ближе. Он кладет руку на плечо незнакомого парнишки, тянет его на себя — парнишка шипит, вырывается, и до слуха Сяо Чжаня доносится едкое и грубое ругательство.       — Извини, — наконец, произносит он. Горло сухое, немного жжет, но это приводит его в чувство. — Я не хотел.       — Смотреть нужно куда идешь, дядя, — отвечают ему, прижимая дрожащими руками к себе остатки доски. — Мир-то огромный, не для тебя одного.       Насупившийся мальчишка — да какой подросток-то, ребенок еще! — выглядит в своей обиде необычайно мило. Сяо Чжаню не стоит так думать, но мысль в голове проносится стремительным локомотивом, и уже не остановить так внезапно вернувшиеся слова, что он произносит следом:       — Я куплю тебе новый.       Ответом ему служат недоверчиво распахнутые карамельные глаза и тихое, произнесенное на выдохе: «чего?»              

****

             Подростка зовут Ван Ибо.       Ему семнадцать, у него сбитые ладони от частого падения на асфальт, разодранные коленки и он жутко неразговорчивый. А еще в нем неукротимая энергия и жажда к новому — Сяо Чжань видит это так отчетливо, понимая всего за несколько недолгих минут разговора, когда Ибо — я же могу звать тебя гэгэ, да? — все же оттаивает и переводит на него свой слегка потерянный взгляд.       Они располагаются прямо на лавочке возле скудной и однотипной пятиэтажки в этом районе. Солнце направлено прямо на них, жарко неимоверно, Сяо Чжань то и дело щурится и моргает, отворачивается в сторону, и в поле его зрения все время попадается аккуратное ухо в обрамлении светлых волос.       Разговор постоянно обрывается в неловком молчании, но оно нисколько не тяготит. Сяо Чжаню, наоборот, лишь комфортно; ветер теребит его волосы, забираясь под воротник расстегнутого пуховика, руки мерзнут от влажных салфеток — Сяо Чжань протягивает одну своему новому знакомому, и тот вытирает грязные руки. Морщится и тихо шипит, когда раздраженная кожа встречается с антисептиком, стоически терпит, и было бы незаметно, если бы не порозовевшее вмиг то самое ухо и чуть дрожащие губы.       — Дай сюда, — не выдерживает Сяо Чжань, перехватывая чужие руки.       Ван Ибо как-то заторможено следит за тем, как ловко и умело Сяо Чжань помогает очистить и обработать ладони. А потом и вовсе покрывается румянцем, когда старший, закончив, нежно проводит по тонким пальцам — аккуратно, практически невесомо касаясь подушечкой большого пальца всех сбитых участков, чуть сжимает и улыбается:       — Вот так, — ухо краснеет все сильнее, заставляя Сяо Чжаня тихо засмеяться. — И уже не больно, правда?       Ван Ибо кивает, что-то буркнув себе под нос. В груди у Сяо Чжаня необъяснимое тепло и некий восторг, и это немного непривычно. А еще и глупо. Но он ничего не может с собой поделать, внутри все трепещет от непонятно зародившегося чувства, такого еще крохотного, но определенно пустившего сильные корни.       — Что ж, — рассеянно говорит он, пряча в кармане куртки почти пустую пачку салфеток. Неловкость звучит в его голосе, немного нервная и поспешная, сбивчивая — Сяо Чжань почти глотает слова, когда произносит: — Так где здесь ближайший магазин?       Ван Ибо криво улыбается, заводит выпавшую прядь волос за ухо — Сяо Чжаню отчего-то хочется повторить это движение вместе с ним, чтобы почувствовать самому — правда ли кожа такая нежная, как кажется на первый взгляд?       Глупости какие, думает Сяо Чжань, спешно отводя взгляд от подростка. С чего бы ему реагировать так и желать подобного? Абсолютно не с чего.       — Не стоит, Чжань-гэ, — уверенно звучит голос Ибо, и в нем отчетливо слышна досада и легкая обида. — Все равно дурацкая была затея…       — А ну перестать! — перебивает Сяо Чжань. Возмущение растет в нем стремительно, что впору удивиться, но некогда: Ван Ибо как-то смотрит на него, открыто и доверчиво, отчего его глаза кажутся еще больше и чернее, чуть приоткрывает рот, растягивая обветренные и потрескавшиеся губы в робкой, немного осторожной улыбке.       Сяо Чжань продолжает:       — Я виноват, — говорит он, пряча руки в карманы. — Так что должен исправить положение.       Ван Ибо скептически хмыкает, наконец, поняв его. Взгляд из по-детски наивного становится чуть хитрым, и губы расплываются в улыбке, совсем отличной от полной робости.       — Да, — кивает Ибо, отчего кепка съезжает чуть вперед. Он ловит ее, мнет в руках, а потом продолжает, издав тихий смешок: — Исправь.       В тот день Сяо Чжань так и не попадает на съемку.              

****

      Вечером, когда у него под боком уютно устраивается Орешек, вылизывая свою шерстку и сыто мурча, на телефон Сяо Чжаня приходит весьма красноречивое изображение. А следом и сообщение.       Сяо Чжань улыбается, тихо засмеявшись и быстро печатая ответ. Затем откладывает гаджет в сторону, мнет мягкие бока кошки, вызвав у той явно недовольный взгляд и тихое ворчание.       А перед глазами все стоит сообщение от недавнего знакомого, полное то ли упрека, то ли скрытой радости:       «Ребята сказали, что роза — девчачий атрибут. Гэгэ должен был предупредить!»       До чего же невозможное дитя, думает Сяо Чжань, зарывшись в нежное пузико Орешека. Та отпихивает хозяина лапками, явно сбитая с толку — с чего бы ему так открыто тискать ее, она же только поела, глупый человек.       Внутри приятно греет новое чувство, оплетая сердце первыми ловкими стеблями неизвестного цветка.       Сяо Чжань засыпает под мирное урчание кошки, смешно нахмурив брови — Орешек упирается крохотными лапками ему в нос, чуть сжав и выпустив когти, но не двигая ими.       Он засыпает и не видит, как приходит новое сообщение: всего одна фотография новенькой доски для скейтбординга, тонкие пальцы обнимают ее поперек, будто бы с нежностью обводя дивную наклейку садовой розы-вьюнка, налитой червонной росписью. Рисунок переливается в искусственном свете, отражаясь в углу отблеском радуги.       Орешек чуть расслабляет свою хватку, заставляя Сяо Чжаня тихо охнуть и зарыться в ее шерстку сильнее; экран телефона гаснет.                     

****

      Если судьба дает тебе второй шанс, то нужно его использовать — мало ли, когда снова будет возможность. Мир непредсказуем, полон несправедливой неожиданности и препятствий, но в то же время так неистово прекрасен и трепетно доверчив. Открывает для тебя что-то новое, ничего, обычно, не прося взамен; правда, очень редко, но обычно навсегда.       Главное — понять это, пока не станет слишком поздно.       Сяо Чжань думает об этом, вспоминая невольно надпись в найденном блокноте. Таскает его с собой, словно знает, что может отыскаться хозяин; глупо — в многомиллионном городе найти того, кому принадлежит найденный блокнот, нереально.       Но Сяо Чжань отчего-то надеется.       Правда, спустя несколько недель и вовсе забывает о нем, используя как свой: рисует маленькие скетчи, отвлекшись в перерыве, делает записи, вырывает листы, если не находит стикеры, — последнее очень редко.       Рисунки в нем — полуденное апрельское солнце, однотипные многоэтажки, ожившие, с гримасами то счастья, то игривости, то насупившиеся, словно от боли или обиды; поломанная доска для скейтбординга с чудным, но определенно милым принтом — крохотные мотоциклы всех цветов радуги в хаотичном порядке пытаются догнать невидимого соперника.       От них исходит тепло, безмерное, сладкое, мягкое, проникающее куда-то внутрь, в самое сердце. Расплавленным серебром течет по венам, согревая так, как никогда прежде; цветок неопознанного чувства, возникшего тем аномально теплым для апреля днем, пускает корни глубже, оплетает сердце сильными стеблями, впиваясь еще не сильно острыми шипами разлуки.       Предсказуемой и очевидной, что впервые несколько дней Сяо Чжань не может взять в толк происходящее с ним.       Как же так, думает он, открывая раз за разом то самое фото. Украдкой, словно бы преступник, смотрит, чуть улыбаясь и вновь ощущая щемящую нежность в груди. От которой хочется глупо улыбаться и одновременно ужасаться: Ван Ибо всего семнадцать, они абсолютно разные и непохожие друг на друга, и ему не стоит и вовсе писать ему.       Но так хочется.       Невыносимо.       Сяо Чжань знает, что не должен.       Потому что им даже не о чем говорить. Не о поломанной же доске или же самом скейтбординге, о котором он ничего не знает.       Глупо и как-то самонадеянно думать обратное. Ван Ибо мог просто из вежливости быть с ним милым, учтивым — вон как смущался и молчал все проведенное время. И на самом деле новый друг старше его на добрых шесть лет — ужас, какой ты старый, Чжань-гэ! Песок не сыплется еще? — ему нисколько не нужен.       И он почти уже делает необдуманный шаг, решаясь удалить чужой контакт, оказавшийся у него в руках, когда Ибо, протягивая Сяо Чжаню собственную камеру, впихивает еще и листок с контактом. У него красные уши, немного нервный и пугливый взгляд, и это настолько мило, что Сяо Чжань расплывается в счастливой и довольной улыбке — Ван Ибо бросает на него робкий взгляд из-под козырька кепки и расплывается в ответной, чистой и солнечной.       Они стоят посреди улицы в свете фонарей; заброшенный район освещается тусклыми лампами, и все вокруг утопает в мягком сумрачном свете, приглушая очертания грубых и крупных домов. Ибо говорит тихо, едва слышно, но весьма отчетливо:       — Было приятно познакомиться.       Сяо Чжань кивает, держа сумку и камеру в руках. И хорошо, что они заняты — его так и тянет потрепать по светлой макушке этого милого до невозможности юношу.       — Мне тоже, — мягко соглашается он. — Хороший вышел день, да?       — Обычный, — Ибо кусает нижнюю губу, не соглашаясь с ним. — День как день.       И поднимает взгляд.       Темный, насыщенный отблесками янтаря взгляд заставляет сердце Сяо Чжаня — глупое, немного сбившееся с привычного ритма, — застучать о грудную клетку словно бы в панике. Немного тянет, болезненно и так сладко, заставляя его сделать глубокий вдох; тишина вокруг расплывается, как снимок под проявителем — сначала неспешно, а потом заполоняя собой каждую частичку пространства.       А потом Ван Ибо шутливо бьет его в плечо кулаком, говорит, что они еще спишутся, а потом уходит, держа в руках совершенно новенькую доску взамен старой.       Что я делаю, боги, говорит себе Сяо Чжань, пряча в нагрудном кармане пуховика заветную бумажку с контактом.       — Что я, по-твоему, делаю? — спрашивает он сейчас расположившуюся у него на коленях Орешек, выныривая из воспоминаний. — Что?       Тихий шепот привлекает внимание коллег — Сяо Чжань показывает им жест «все в порядке», поглаживая свободной рукой кошку, которую пришлось сегодня взять с собой на съемочную площадку.       — Веди себя тихо и прилично, — говорит он ей, вынимая из переноски и дотрагиваясь до мокрого носика-кнопки. Орешек смотрит на него чуть насмешливо, лениво водит хвостом из стороны в сторону — мол, о чем ты говоришь, глупый человек, я всегда приличная.       Взгляд ее пронзает Сяо Чжаня будто бы насквозь. Словно Орешек знает, о чем тот думает, и когда она начинает ластиться и мурчать, тычась лапками в карман штанов, Сяо Чжань видит в этом знак: там, словно сокрытый, как заветное сокровище, лежит телефон с открытым диалогом ВиЧата, в который Сяо Чжань так и не решается ничего написать с того, как впервые пришло сообщение от Ибо.       — Хорошо, — говорит он, поглаживая Орешек в последний раз. — Сделаю, как ты говоришь, маленькая сводница.       И поднимается с места, оставляя кошку сторожить его место.       Хорошо, думает он, прикрывая глаза и выдыхая, возможно, это начало чего-то нового.       

****

      Солнце снова слепит Сяо Чжаню глаза.       Воздух пропитан сухостью, насыщен пылью и ароматом лаванды — Сяо Чжань морщится, чихая раз за разом, поправляет объектив камеры и вновь смотрит на модель перед собой. Та не меняет положения — в руках бережно держит обнюхивающего ее кролика, голова чуть отклонена, взгляд направлен чуть выше, к небу. На губах легкая, нежная улыбка, искусственный ветер теребит ее шелковое платье, лаская тонкую шею и волосы.       Сяо Чжань тихо выдыхает, мечтая оказаться на ее месте прямо под свежими волнами холодного воздуха — жара невыносимая, мешает сосредоточиться на работе, изнуряя и выжимая из него последние силы. Хочется пить, есть и спать — последние дни из-за удушающей жары он плохо засыпает, всего-то удается урвать пару часов за ночь.       — Сяо Чжань! — доносится до него. — Тучи на горизонте, нам нужно торопиться.       Сяо Чжань оборачивается на голос, кивает и осматривается: в ангаре, том самом, почти судьбоносном для нового знакомства, сегодня полно народу и практически не протолкнуться. Его команда располагается рядом с задним выходом, фактически вплотную, но все равно им не хватает места — еще нет десяти утра, но из-за наплыва туристов в это время года даже в самые ранние часы складывается впечатление, что каждый мечтает побывать в знаменитом Ишуцюй*.       Когда-то и сам Сяо Чжань был таким же — любознательным, охотливым до открытия новых знаний и спешащим посетить самое удивительное место в Пекине.       Тихий смешок и ласковая улыбка, появившаяся на губах от мимолетного воспоминания, заставляет его погладить кошку, трущуюся о ноги, — Орешек сегодня снова с ним — а потом поднять голову наверх. Он щурится, пытаясь поймать удачное положение света, украдкой все еще глядя на сегодняшнюю модель. А потом в поле его зрения попадает манящая синева.       Чистое, виднеющееся голубыми кляксами сквозь решетчатую крышу небо так и тянет запечатлеть себя. Сяо Чжань это и делает –быстро щелкает затвором, даже не особо осознавая, какое качество снимков может получиться: иногда это настолько неважно, что заставляет видеть куда больше — красота застывает в моменте, который нужно успеть поймать.       Сяо Чжаню еще ни разу не удавалось его упустить.       Когда он снова переводит взгляд на сидящую в трех метрах девушку, то та выглядит весьма обеспокоенной — отводит взгляд, поджимает губы и заламывает руки, будто бы совершила нечто ужасное.       Сяо Чжань чувствует, что явно что-то не так. Он подходит ближе, всматривается, а потом и вовсе спрашивает:       — Что такое?       То, как девушка-модель отводит взгляд, он понимает: случилось явно что-то непредвиденно ужасное. Стараясь не паниковать раньше времени, он мягко улыбается ей и вновь переспрашивает:       — Цюань, что такое?       — Твоя кошка, — говорит девушка, и в ее голосе отчетливо слышны обвинительные нотки. — Она напугала Бусинку.       Сяо Чжань не понимает. Переспрашивает еще раз, словно бы умственно отсталый, а потом, когда уже до него начинает доходить, тяжело вздыхает: оказывается, та потеряла кролика, предназначенного для их сегодняшней фотосессии.       — Орешек не стала бы, — он не оправдывается, полностью уверенный в том, что кошка уж точно здесь не при чем. — Ты отвлеклась?       Цюань поджимает губы, смотрит на него немигающим взглядом, явно нервничая; Сяо Чжань вновь тяжело вздыхает, давая знак остальной команде — «перерыв».       Кажется, закончить до открытия основных павильонов у него сегодня явно не получится. Он берет в руки телефон, снимает блокировку и открывает сообщения в ВиЧате.       «Извини, — пишет он, — кажется, я задержусь».       Сообщение оказывается прочитанным через мгновение. Словно бы на той стороне его собеседник только этого и ждет.       От подобной мысли в груди Сяо Чжаня в очередной раз разливается тепло, он сжимает чуть побелевшими пальцами корпус телефона — теплый настолько, будто бы обжигает, сам гаджет кажется ему неподъемным; наверное, глупо.       «Глупый гэгэ опять потерялся? — приходит спустя пару минут ожидания. — Может, мне подарить ему карту?»       Сяо Чжань не успевает ответить — солнце неистово слепит глаза, заставляя его вновь щуриться и тяжело задышать; жара все же неимоверная. Он убирает телефон в карман, выходит на улицу, тут же подхваченный людским потоком. Орешек в его руках тихо мурлычет и тычется ему в шею, отчего с губ Сяо Чжаня не сходит ласковая улыбка. Камера в руках немного мешает, он вешает ее на грудь — Орешек недовольно впивается коготками ему в руку, совсем не болезненно, но весьма ощутимо.       — Ну, сводница, — шепчет доверительно он ей на ухо, зарываясь в нагретую на солнце шерстку, — давай найдем нашу потеряшку.       Орешек довольно фыркает; над головой солнце по-прежнему в зените.       

****

      Неделю спустя Сяо Чжань забирает из типографии заказ, одновременно отсылая фото и записывая голосовое сообщение.       — Кажется, этого кролика мы не потеряем, — шепчет он в микрофон, тихо ухмыляясь. А потом и вовсе делает фото: в руках у него свежая, еще пахнущая типографской краской наклейка с изображением кролика, ловко управляющего мотоциклом.       В ответ ему приходит фото недовольного лица Ван Ибо.        __________________________________ *Ишуцюй - Арт Зона 798 (Ишуцюй) или по-другому Арт Район Дашаньцзы. Все это названия части района Чаоян, который расположен в северо-восточной части Пекина, ставшего домом для артистического сообщества Пекина. Это место обладает особым колоритом, так как расположено на месте старых фабрик и заводов. Зачастую его сравнивают с SoHo или Гринич-виллидж в Нью-Йорке.