Солнце в зените

      Впервые он замечает это на съемках «Неукротимого».       Менеджер приезжает за ним посреди ночи, вынимает из привычного ритма и сна — Ибо во время тренировочного лагеря привыкает спать дольше, чем положено, на что организм сначала противится, а уж потом Ибо чувствует благодарность. Это удобно, оказывается, но вкусить всей прелести у Ибо не получается — менеджер Лю приезжает в первую неделю съемок, заставляет его быстро одеться и сесть в машину.       Ван Ибо не задумывается, что за спешка. Послушно выполняет все указания, правда, действуя как в тумане, пьет горячий кофе из термокружки, обжигая язык, когда по неосторожности делает большой первый глоток. Ему в руки суют бумаги очередного контракта — Ибо особо не вчитывается, полностью доверяя в этом вопросе юристам агентства и менеджеру, — ставит подпись на нужных страницах, а потом погружается в блаженную тишину, украдкой наблюдая за довольным отчего-то менеджером Лю и его помощником.       Тогда-то в напряженно-мягкой тишине автомобиля Ибо и слышит первый щелчок.       Он тихий и почти неразличимый в дыхании, но Ван Ибо находится на грани сна и яви, когда чувства обострены настолько сильно, что трудно не заметить — замечаешь все, чего даже не стоит видеть; щелчок раздается прямо над левым ухом, будто бы кто-то щелкнул пальцами.       Ибо не обращает внимания — мало ли что, может менеджер Лю нервничает, но когда щелчки повторяются все громче и громче, то приходится открыть глаза.       Они все еще едут — дорога до аэропорта с места съемок долгая, ухабистая, и машину то и дело трясет. Ибо хмурится, щурится, стараясь различить в рассветных сумерках источник постороннего шума, но безуспешно.Он смотрит на сидящих напротив людей — те погружены в бумаги, тихо переговариваются, и явно не беспокоили его ближайшее время.       Но щелчки продолжаются.       Раздражающе так, навязчиво, будто бы рядом с Ибо кто-то сидит и требует к себе его внимания.       Щелк, щелк, щелк.       Три равных по силе и звучанию щелчка. Монотонных, проникающих в голову раздражающим треском бьющегося о лобовое стекло ароматизатора в смешной форме фламинго — Ибо не нравится розовый цвет, он слишком уж романтичный по его мнению. Но команде и самому менеджеру нравится. А мнения самого Ибо никто и не спрашивает.       — Вы слышите что-нибудь? — тихо спрашивает он, хмурясь все сильнее.       Менеджер Лю поднимает на него взгляд, и в нем столько непонимания, что Ибо уже знает ответ на свой вопрос прежде, чем тот ответит.       — Что? — переспрашивает Лю Шень, и его идеальные брови сходятся на переносице.       — Будто бы кто-то щелкает пальцами.       Ассистент Лю Шеня хмыкает, сдерживая улыбку — Ибо не понимает, что сказал такого смешного, серьезно же, а потом вновь переспрашивает:       — Не слышите? — а сам слышит: щелк, щелк, щелк. — Вот сейчас.       Во взгляде менеджера Лю лишь усталость и некое смирение: конечно же, подопечный чудит и несет чепуху, отвлекая от работы, и в груди Ибо от этой мысли отчего-то возникает обида.       Он сдерживает порыв высказать еще что-то по этой теме, лишь пробурчав:       — Не выспался, простите, — тихо говорит себе под нос, набрасывая на голову капюшон толстовки. — Вот и чудится всякое.       Возможно, ему это действительно только показалось, только вот от его взгляда не ускользает по-прежнему сдерживаемая улыбка ассистента.       «Почему она улыбается? — думает про себя Ибо, погружаясь в сон. — Что такого смешного я сказал? Так необычно для нее».       В голове все так же тихо и настойчиво звучит: щелк, щелк, щелк.                     

****

             Когда Ван Ибо возвращается на съемки, то первым встречает режиссера.       Что-то с ним не так, считает Ибо, глядя на то, как пожилой мужчина беседует с исполнителем главной роли Сяо Чжанем. Они о чем-то увлеченно спорят, держат в руках сценарии, и когда Сяо Чжань поворачивается к нему в профиль, Ван Ибо невольно зависает на добрую минуту — Сяо Чжань в образе Вэй Усяня красив до невозможности и нехватки кислорода в легких. Ибо старается дышать, небольшими рывками, и у него получается возобновить подачу в легкие; щелк.       Щелк, щелк, щелк.       Это происходит опять. Тихо, над ухом — один раз, второй, третий. Их всегда только три и никогда больше. Будто бы это какой-то шифр.       Сначала Ибо списывает их на переутомление и недосып — все же в тот раз он действительно не выспался, но когда они снова возникают даже посреди белого дня или же с утра, когда Ибо только просыпается, то подобное с этим уже никак не вяжется.       Сейчас это вновь происходит. Ибо, конечно, устал после перелета, не спал почти сутки, и возможно это всего лишь снова игра его подсознания и эффект от усталости — менеджер Лю так и говорит ему, когда Ибо пару дней назад все же не выдерживает этого раздражающего звука в своей голове и жалуется.       — Ты просто устал, парень, — ободряюще говорит он и хлопает Ибо по плечу. Тот натягивает на себя толстовку, зевает во весь рот и смотрит недовольно на то, как ассистент ходит по номеру и собирает разбросанные вещи. Трогает-трогает-трогает своими руками все поверхности, и приглядевшись чуть внимательнее, когда та касается невольно его скейта, видит — слизкое пятно ярко-оранжевого цвета.       «Посмотри, — думает Ибо, зависнув на этой картине, — разве у людей бывает такое?»       Нет, не бывает. Она — подделка. Не настоящая, приглядись.       Ибо приглядывается — действительно, она отличается: ее движения более резкие, взгляд любопытнее, чем всегда, и руки отчего-то дрожат. Ибо смотрит на ее лицо, вспоминая, что оно ничем не примечательное, чуть приплюснутое, и когда взгляд его глаз достигает все же своей цели, то Ван Ибо видит.       У ассистента нет лица. Пустое место, рот зашит красными нитками — оскаливается, замечая внимание к себе, и внутри Ван Ибо все дико кричит от осознания неправильности.       Тихо, спокойнее, иначе она — они — заметит.       Кто они, хочется ему спросить, но он не успевает: менеджер сует ему термокружку, и Ибо невольно переводит на него свое внимание и застывает, едва не выронив кружку из рук, — он точно такой же.       Щелк, щелк, щелк.       Сяо Чжань снова поворачивается, на этот раз уже открывая лицо режиссера, и Ван Ибо невольно делает шаг назад, наблюдая, как безликий человек пытается донести что-то до его партнера по съемкам.       Внутри у Ибо рождается нечто ужасное. Пробирается с самого живота, скручивая внутренности в тугой ком, ползет выше и выше, цепляясь за ребра — Ибо чувствует, как нечто инородное вертится внутри него, копошится в органах, трогая своими руками, крохотными и такими холодными, а потом и вовсе пробивает грудную клетку, вылезая наружу.       И тогда Ван Ибо понимает: все вокруг почему-то подделка.              

****

      Подсознание говорит Ибо не паниковать — они наблюдают. Они повсюду, никуда от них не скрыться.       Щелк, щелк, щелк.       Но он и не чувствует паники. Отчего-то Ван Ибо ничего не чувствует негативного, словно бы происходящее вокруг — привычное дело, что он постоянно живет так, что с самого начала все знал.       Все вокруг тебя фальшивки.       Щелк, щелк, щелк.       У Ибо дрожат руки, он переводит дыхание — грудная клетка целая, на его одежде ни одной капли крови, а нечто под ногами корчится в беззвучной агонии, цепляясь ломкими длинными руками за землю, будто бы в попытках отползти от Ван Ибо и спастись.       Ибо смотрит на него, смотрит и смотрит, склоняет голову на бок — Сяо Чжань повышает голос, явно раздражаясь, и в голове у Ван Ибо вновь раздается тихое: щелк.       — Господин Чэн, — слышит Ван Ибо со стороны свой голос. Он делает шаг вперед, несмелый и осторожный настолько, что невольно дрожат колени, а потом вновь происходит это — щелк, щелк, щелк, — и Ибо подходит ближе, пройдясь прямо по умирающему существу. — Извините, что прерываю, но там госпожа Ян Ся зовет меня и Лао Сяо для уточнения некоторых деталей.       Режиссер Чэн говорит что-то еще Сяо Чжаню, тот кивает, а потом поворачивается к нему — слава богам, облегчение накрывает Ибо с головой, Чжань-гэ не такой.       — Ибо? — тихо зовет Сяо Чжань, заставляя того оторвать от его глаз — прекрасных, ясных глаз, — взгляд и посмотреть осмысленнее. — Не стоит заставлять себя ждать. Пойдем.       Ибо не понимает, слышит все: щелк, щелк, щелк — куда им нужно идти. И спрашивает, а Сяо Чжань смотрит на него и хмурит свое красивое лицо.       — Госпожа Ян Ся, — проговаривает медленно он, словно для ребенка. — Ты же сам сказал.       И Ибо вспоминает.       Конечно же.       — Никто нас не зовет, Чжань-гэ, — объясняет Ван Ибо, заставляя Сяо Чжаня удивленно приподнять брови. Рот его смешно округляется, а потом и вовсе выдает:       — О, — хмыкает Сяо Чжань, — ты обманул нас.       — Да, — соглашается Ван Ибо, сосредотачиваясь на чужом голосе. — Чжань-гэ выглядел так, словно готов был съесть бедного господина Чэна прямо без всяких приправ. Я помог избежать трагедии.       Вместо ответа Сяо Чжань бьет его в плечо — едва ощутимо, но Ибо все равно чувствует, — а потом и вовсе смеется.       И тогда мир обретает краски. Нет, он и до этого пестрит всевозможными оттенками, мерцая в воображении Ван Ибо яркими вспышками, но сейчас словно бы что-то неуловимо меняется.       Сяо Чжань смеется — тихо, немного глухо, но так открыто и искренне, что на мгновение Ван Ибо забывает о том, что происходит. Словно бы смех Чжань-гэ –маяк для заблудившихся в неистовом шторме кораблей; некий маятник, заставляющий реальность быть той, которая так нужна Ван Ибо — самой что ни на есть настоящей.       Без всяких отвлекающе-раздражающих щелчков и безликих подделок.       Ван Ибо чувствует себя защищенным. И пусть страха не было — о, врешь, нагло врешь, дружище, потому что хочешь казаться сильнее, да? — но он в действительности чувствует безопасность, когда рядом с ним Сяо Чжань.       Будто бы он нормален.       Ты и так нормальный, мысли в голове не остановить, они бегут-бегут в хаотичном потоке нейронных связей, заставляя кровь течь неистово быстро к самому сердцу. Оно бьется в нормальном ритме, быть может, чуть ускоренно — Ибо не задумывается, на самом-то деле, да и не важно это, если честно; Сяо Чжань смотрит на него сейчас своими яркими глазами, в которых отражается серебро звезд на небе — и только это волнует Ван Ибо в данный момент.       А потом снова происходит щелчок, но Ибо не слышит его — Сяо Чжань улыбается, тянет за руку застывшего коллегу и говорит:       — Голодный небось, — легкий кивок Ван Ибо заставляет того несмело предложить: — Пойдем, у меня есть кое-какая еда. Накормим моего спасителя.                     

****

      После съемок «Неукротимого» график Ван Ибо забит под завязку — репетиции концертов, фотосессии, съемки в рекламных роликах, гонки и еще куча всего, что ему нужно успеть.       — Ты стал популярным, парень, — говорит менеджер Лю, когда Ибо просыпается одним утром, безбожно проспав. — И больше такое — спать, сколько хочешь — тебе не доступно: шоу-бизнес берет свое. Понимаешь?       Ибо заторможено кивает: понимаю.       Смотрит на него насторожено — безликая фигура сливается на фоне белых стен, и лишь красные нити зашитого рта выделяют его на общем фоне; в груди немного тяжело, но сдавливает так ощутимо, что приходится дышать чаще.       В глазах рябь от яркого солнечного света, и приходится их зажмурить на некоторое время — боль становится ощутимее, проникает под кожу электрическими разрядами, и затылок тянет так сильно, что хочется взвыть.       Нельзя.       Ибо видит — они снова пришли, не все, но большая часть. Разбрелись по квартире, шастают и шастают, выискивая что-то так яростно и открыто, что он не выдерживает и интересуется:       — Что вы ищете? — раздражение поднимается в нем волнами, окутывает сильными объятьями и шепчет на ухо: не верь.       Он и не верит.       Больше не верит.       Потому что Сяо Чжань в его голове прижимает к губам указательный палец, словно бы призывая всех вокруг замолчать — Ибо согласен; замолчи, замолчи, прекрати, прекрати, это нисколько не смешно, понимаешь?       Щелк, щелк, щелк.       — Что? — недоумение в голосе очень отчетливо, но Ван Ибо не провести — щелк, щелк, щелк, — они лгут. — О чем ты?       В ясных глазах одного из ассистентов постепенно пропадает зрачок. Все его лицо заметно меняется, стирается, словно бы ластиком ненужная в рисунке линия — резко, неровно, оставляя после себя крошево из бумаги и резины; Ван Ибо медленно выдыхает, глядя на него во все глаза — вот исчезают глаза, нос, лик стирается полностью, а рот поспешно покрывают грубые красные стежки — безликий рождается прямо на глазах, и Ибо отшатывается.       Его начинает трясти. Ладони вмиг становятся влажными, он утирает их о штаны, пряча глаза: они здесь, все же прорываются, и из этого кошмара наяву, кажется, нет выхода.       Ван Ибо не хочет.       Но — нельзя.       Он одевается — они позади него, кто-то уже успевает выйти на улицу к машине; спускается по лестнице вниз, полностью наплевав на безопасность, — они семенят следом, рождаясь и рождаясь; Ибо не скрыться. Вестибюль на удивление не полон фанатами — в последнее время их по-настоящему много, они преследуют его, и сейчас, наблюдая абсолютно пустое помещение и улицу, Ибо как никогда мечтает, чтобы надоедливые поклонники оказались рядом.       Чтобы он мог скрыться среди них, потеряться в толпе разных лиц — те, другие, не смогут найти его, и тогда Ибо будет в безопасности.       Тогда Ибо сможет не бояться.              

****

      Щелк, щелк, щелк.       Каждый день одно и то же.       Мир перестает быть интересным и положительным для Ибо. Сливается в серое пятно, грубое и вязкое, будто бы деготь — Ибо касается его осторожно, пытаясь осознать, насколько это неприятное чувство. Внутри него клокочет и рвется наружу отвращение, будто бы дикий зверь, голодный настолько, что вряд ли вообще возможно утолить эту потребность.       Хотя он старается. Правда, с каждым разом все тяжелее себя контролировать. Когда-то его отвлекали от подобного — спасали — разговоры с Сяо Чжанем, с его Чжань-гэ, но сейчас, когда их взаимодействие сходит полностью к нулю, держаться за реальность цепкой хваткой становится все сложнее и сложнее.       Она будто бы сама специально отталкивает его. Ибо стоит на обрыве, на самом краю, пытаясь изо всех сил удержаться, но когда нет действительно важной цели, чтобы тебя оставили, — ты ничтожен, ничего не значишь для нее, для всех, для самых дорогих тебе людей, — то очень сложно.       Щелк, щелк, щелк.       Помогите, ошалело бьется его сердце, почему-почему-почему?       Ван Ибо живет с этим уже два года. Почти не понимает, где реальность становится чудной и не-его, по-настоящему инородной; не может никак различить светлые пятна в этом черном мареве вязкой тьмы — она поглощает его все глубже и глубже, и ему кажется, что это все его вина.       Это он во всем виноват.       Во всем — в том, что мир искажается, отторгая его личность. Так и хочется спросить его, узнать причину, но в ночной тиши собственной комнаты можно различить лишь следующее:       Что такое, почему я… они, они снова тут, видишь, видишь, дорогой мой, прислушайся — они рядом с тобой, они в тебе, ты ел их еду, принимал от них вещи; они погрузили тебя во тьму, чтобы потом стереть из реальности. Ты никому не нужен, знаешь?       Ван Ибо знает.       Правда растекается у него под ногами червонными лужами, хлюпает и хлюпает в ногах — Ибо идет к ванной, а тапочки все мокрые, оставляют за собой по паркету алые следы; Ибо останавливается перед зеркалом и видит собственное отражение.       Безумный взгляд блестящих глаз его нисколько не пугает. Он придает ему храбрости — значит, они добрались до него не до конца, значит, он еще настоящий и принадлежит себе.       Это хорошо.       Очень и очень хорошо.       Дышать от этого знания легче, не больно нисколько; щелк.       — Хватит! — он закрывает ладонями уши. — Хватит!       Слушать это уже невыносимо. Сколько бы времени ни прошло — невыносимо. Ибо живет с этим уже давно, он даже привык к нему, не обращает внимания, и, казалось бы, все хорошо, но отчего-то только сейчас в полной мере может осознать, насколько нестерпим этот звук.       Режущий тишину на ровные и монотонные отрезки времени, проникающий прямо в мысли, заставляющий его думать-думать-думать; щелк.       Будто бы маленькими лапками щелкает жук, что сегодня утром с его костюма снял Ван-лаоши. Ибо смотрел на соведущего расширившимися от страха глазами, тот держал насекомое на ладони, а само оно издавало этот противный звук.       Щелк, щелк, щелк.       У Ибо дрожат руки, тело наливается свинцом — он не может сдвинуться с места, охваченный ужасом настолько сильно, что чувствует лишь его. Он течет по кровотокам и каналам горячей лавой, еще не застывшей, вытекает из него — через глаза, уши, рот, заставляя Ван Ибо кашлять каждый раз, выплевывая огромные огненные сгустки; щелк.       Пожалуйста, думает он, прекрати. Я больше не могу терпеть.              

****

             Он просыпается посреди ночи.       Не кричит, словно в кошмаре, а просто открывает глаза, чувствуя. Это глубоко внутри, сидит под черепной коробкой, щелкая словно бы выключатель в комнате — щелк, щелк, щелк. Монотонно, циклично, прерываясь лишь на секунды — в них чудится инородное, чужое, неправильное, отражающееся в рассветном мареве уродливой кляксой-тенью посреди комнаты.       Ван Ибо дышит.       В тишине комнаты отчетливо слышно, как он дышит — надрывно хрипя, судорожно глотая кислород сухими губами; ноги сводит судорогой, — нестерпимой, неистовой, — и с каждой секундой, такой большой и необъятной, как целая Вселенная, комната сужается; щелчок.       Ему бы покричать — диким раненным зверем, находящимся меж жизнью и смертью, на последнем издыхании, в глазах которого серебро непролитых слез, боль всего мира и такая крохотная, едва заметная, частичка себя; невыносимо.       Ван Ибо судорожно выдыхает, проводит по взмокшим от сна волосам, придирчиво оглядывая себя в зеркало. В тусклом свете ночника вся его фигура кажется уродливой, омерзительной, грузной; Ибо ведет вдоль шеи ладонью, касается лица, к щекам, оттягивает пальцами чуть припухшую со сна кожу — безобразно, чудовищно, она натягивается именно так, и внутри него все внутренности будто бы разъедает кислотное чувство тошноты.       Щелк, щелк, щелк.       Уродливо.       По-прежнему все еще нелепый, безобразный, неправильный; поломанный снаружи и внутри, собранный на скорую руку — лишь бы не придрались, да, поэтому держите такого; нужно исправить.       Ибо кривит в усмешке губы — бледные, обветренные, искусанные до заметных ранок, — приоткрывает рот, издавая тихий звук — не то хрип, не то стон, но так едва слышно, потому что если он будет чуть громче, то они придут.       Они всегда приходят.       Утром — раскрывают шторы, поднимают его с постели, что-то говорят и говорят, и от их речей в голове вечно шумно, а мысли — о, эти быстрые, как несущийся локомотив, мысли, — не дают покоя.       Нервный и напряженный, словно струна, он поднимается с постели. Нехотя плетется в ванную, едва переставляя ноги — чужое тело не подчиняется, но Ибо старается, старается изо всех сил, сдерживая внутри себя острое желание вернуться в постель, накрыться одеялом и застыть восковой фигурой.       Под одеялом — тепло, ничего не слышно и не видно — его не видно. Мир кажется отгороженным, недоступным, а значит — не сможет навредить ему. Ибо чувствует себя в безопасности — она относительна, хрупка, давит со всех сторон, стоит прямо перед ним, и фигура ее такая красивая, такая влекущая, такая непостижимо прекрасная, что Ван Ибо тянет к ней руку в попытке прикоснуться. Хотя прекрасно осознает, что она исчезнет тут же.       Она исчезает постоянно.       Иногда это выходит не специально, но порой намерено — когда они приходят.       И в такие моменты внутри Ибо крошится все его самообладание, горит в адовом пламени, поражая легкие и трахеи раковыми клетками. Ибо задыхается, ему не хватает смелости сказать об этом — они никогда не позволят ему дышать свободно, они все контролируют, Ибо для них — игрушка, любимая, приносящая деньги и веселье, и которую нисколько не жалко.       Они — эти теневые люди с обезображенными лицами и зашитыми ртами — с ним на протяжении всего дня. Следят пристальными взглядами за его передвижениями — как он одевается, как он ходит, как работает, общается с людьми, спит, посещает уборную и как ест.       В особенности они наблюдают за тем, как Ибо ест. Словно бы это доставляет им некое удовольствие. Будто бы Ибо — глупый, неразумный маленький мальчик, который никак не сможет съесть положенную порцию еды самостоятельно.       Ван Ибо раздражается. Уходит от них в сторону, прячется, открывает контейнер с обедом, оглядывая придирчиво и овощи, и мясо, а потом сгребает все в пластиковый непрозрачный пакет и достает свою еду.       Его еда безопасная. В ней нет ничего противного, того, что не любит, она вкусная, полезная и после нее у Ибо всегда легкое чувство голода — как и должно быть. А не так, как они хотят.       Нельзя им доверять, вновь шепчет сухими губами Ибо, откручивая крышку на бутылке воды. Больше нельзя.       Нельзя.       Щелк, щелк, щелк.       Он придумал это не сразу — прятать еду в воду, растворяя ее в негазированной жидкости. Так ее можно незаметно пронести, не вызвав никаких вопросов со стороны. И главное — они ни о чем не догадаются.       Ибо умный. Но даже у него уходит несколько недель на то, чтобы понять, как нужно прятать безопасную еду, как нужно маскировать пищу, что дают эти люди; нельзя ни в коем случае подать виду, что он знает об их истинных намерениях.       Нельзя.       Вечером же они провожают его до квартиры, переговариваясь между собой украдкой, бросая друг на друга взгляды. Как будто бы Ибо может не заметить, не понять, о ком идет речь.       Сколько раз так уже было — не счесть, но они упорно продолжают делать это: разговаривают всегда отдельной толпой, склонив свои черные головы близко, касаясь друг друга волосами, плечами, обмениваясь дыханием.       Ван Ибо не понимает, зачем они делают это. Потому что подобное омерзительно, негигиенично. Брезгливость бурлящим потоком проносится по венам, заставляя кровь превращаться в антисептик; Ибо чешется весь, глядя на открывшуюся картину, чувствует себя как никогда грязным и мерзким. Желание очиститься нестерпимо, хочется сбросить с себя одежду, кожу, прямо тут же, но тогда они увидят, что Ибо спрятал их еду, всю до последней крошки, и тогда…       Тогда они заставят его съесть ее. Так уже было — на прошлой неделе, когда он не успел вынести пакет из гримерки, в которой заперся в надежде послушать тишину и поесть по-настоящему, без лишних глаз и то, что нравится.       Эти люди кормили его с ложечки, окружив в плотное кольцо. Мучили около часа, смотря сурово и как-то насмешливо — пристальный и полный еще какого-то незнакомого чувства взгляд Ибо никогда не сможет забыть. Он отпечатывается у Ибо под веками, застывает в памяти одной противной нотой и гулом голосов, а еще раздражающим шкрябом пластиковой ложки о дно контейнера; ночью Ибо не спит, стараясь вытащить из себя инородные продукты всеми доступными способами, потому что кажется, что еще секунда, которую эта еда находится у него в организме, и внутренности начнут разлагаться. Чтобы потом, как Ибо знает, вырасти в его организме фальшивкой.       Ван Ибо знает, зачем они так делают. Все-все знает, и не позволит случиться этому.       Не с ним, не-а, никогда.       Хотя они думают, что Ибо ни о чем не догадывается. Что он просто капризничает и дурит им всем голову. Да, именно, так говорят эти безликие люди, и, когда речь проникает в голову Ибо, он невольно бросает в сторону своих преследователей равнодушный взгляд, наблюдая, как красные нити, с помощью которых сшиты рты этих мерзкопакостных существ, рвутся, чтобы те могли говорить.       И когда те говорят — Ибо не слушает. Зачем, если он знает.       Смехотворно.       «Сказать им что ли? — думает он.       Но ничего не говорит. Лишь равнодушно обходит застывших в вестибюле людей, брезгливо кривя рот, — за маской не видно, поэтому он в безопасности, никто не узнает, а значит все хорошо, — поднимается в квартиру и уходит в ванную.       А за ним обязательно кто-то идет — они обсуждали это еще в той самой роковой гримерке, после того, как Ибо больше не мог есть и говорить связно, так как все тело дрожало и неистово билась в агонии каждая его клеточка; никто из них никогда не оставляет Ван Ибо одного.       Даже ночью чужой человек находится в соседней комнате. Ибо очень тих, не спит почти до рассвета, ведь закрыть глаза для него — равносильно тому, чтобы преподнести себя им на тарелочке, открытого и беззащитного. И тогда все его труды и махинации с едой пойдут крахом.       Ван Ибо не хочет этого.       Щелк, щелк, щелк.       Поэтому и сейчас, проснувшись явно от кошмара, в котором его тело все же украли, заменили, Ибо старается быть тихим и незаметным. Стоит напротив зеркала, всматривается диким взглядом в собственное отражение, чувствуя на губах кислый привкус еды из сна, он продолжает исследовать свое тело на предмет изменений.       И пока не находит.       Ибо возвращается в постель, укутывает себя с головой в одеяло. Под ним жарко, дышать невозможно, но Ибо знает, что даже самая маленькая щель для свежего воздуха может стать для него губительной. Поэтому он лишь сильнее стискивает края побледневшими пальцами и прикрывает глаза, прислушиваясь к стоящей тишине.       Она — робкая, грузная, давящая, — стоит незримой стеной между сном и явью. Ван Ибо погружается в некое подобие дремы, дыша едва-едва — если делать так, то жар будет не слишком ощутим, и он сможет продержаться до утра.       А утром — придут они.       

****

      Ибо решает, что собственная безопасность превыше всего.       Но он больше не уверен, где она: в квартире, рядом с дорогими людьми, в одиночестве — все смешивается в цикличный гул, и Ибо может лишь слушать.       Они говорят — Ибо слушает, запоминает, анализирует; безликие рядом с ним что-то пытаются добиться от него, заставляя посещать те или иные мероприятия, и Ибо кажется, что этому всему не будет конца — они смотрят на него пристально, окружают в кольцо, клюют диким вороньем.       — Привет, — щелкает перед носом, и Ибо вздрагивает. Фокусирует собственный взгляд, немного правда сначала сощурившись, а потом поворачивает голову и улыбка, робкая, первая за все время, появляется в уголках его губ.       — Привет, — шепчет он, практически неслышно. Старается не смотреть, помня: они тоже тут, слились с толпой, они против — Ибо знает их поведение, они намеренно лишают его всего привычного, чтобы забрать себе его тело, а душу и разум выбросить, будто бы ненужный мусор.       Нельзя позволить им поступить так.       Больше — нельзя.       — Выглядишь… — тянет собеседник Ибо, подбирая слова, — весьма помято.       Ибо хмыкает: о да, конечно, потому что я все время начеку. Но вместо этого он говорит:       — Много работы. Разве у Сяо Чжаня-гэ ее не столько же?       Сяо Чжань — а это именно он — поправляет лацканы своего белого пиджака, смахивает невидимую пылинку и наклоняется к нему ближе:       — Не начинай, — а в самом голосе слышится явное веселье. Ибо позволяет себе бросить на него осторожно робкий взгляд и проваливается в насмешку напротив. — Здесь полно народу.       — Чжань-гэ просто боится, — говорит он, и голос немного хриплый и глубокий, с игривыми — откуда они? — нотками.       Щелк, щелк, щелк.       Ван Ибо хмурится, поправляет челку — звук где-то на затворках сознания, едва уловимый, тревожно расползается в мыслях, призывая: расскажи-расскажи-расскажи.       Нет, решает он, закидывая ногу на ногу и обнимая лодыжку. Ткань брюк слегка холодная, он цепляется за нее пальцами, натягивая штанину так сильно, что еще немного, и она может разойтись по швам.       — Но я могу заверить его, — доверительно сообщает Ибо, вновь поворачивая к Сяо Чжаню голову. — Ему не стоит бояться — в этот раз я полностью на его стороне.       Какая-то бессмыслица, и его вряд ли смогут понять. Ибо и сам себя не понимает — безликий стоит прямо за ними, наклоняется к Сяо Чжаню и что-то ему говорит. От подобной картины у Ибо чешутся руки оттащить подальше, спрятать, потому что им его точно не получить — Сяо Чжань не для них.       Этот человек вообще не для кого. Даже сам Ибо не имеет на него прав. И кто они такие, чтобы тянуть к этому светлому и столь яркому сгустку энергии свои уродливые и мерзкие руки.       Щелк, щелк, щелк.       — Чжань-гэ, посмотри, — зовет он Сяо Чжаня, отвлекая от разговора. Возможно, это невежливо — плевать, но Сяо Чжань все равно поворачивает к нему свою голову и спрашивает одними губами: «Что?»       Вместо ответа Ибо кивает на сцену — мероприятие в самом разгаре, на огромной площадке танцуют танец двое мужчин, красивых и гармонично смотрящихся друг с другом, и есть в их движениях что-то такое, что завораживает и самого Ибо.       Всего на несколько минут, но ему становится легче. Будто бы кто-то отпускает этот натянутый поводок, и чувство давящей со всех сторон на сознание свободы поглощает Ибо стремительно и бесповоротно.       Все остальное уходит на второй план; Сяо Чжань подсаживается ближе, шепчет ему что-то в ухо, и от его голоса у Ибо по спине проходится мелкая дрожь.       — Рад, что ты смог сегодня, — разбирает Ван Ибо едва различимые в громкой музыке слова.       Щелчки прекращаются.        _____________________________________________ Примечание автора: Заболевание, что описано здесь имеет название Синдро́м Капгра́. Синдро́м Капгра́, также известный как бред Капгра́, синдром неузнавания, синдром или бред ложного узнавания (англ. misidentification delusion), — психопатологическое расстройство, при котором больной убеждён, что кого-то из его окружения (мужа, жену, родителей и т. п.) заменил его двойник («симптом отрицательного двойника»), либо когда больной принимает неизвестных лиц за знакомых, родственников («симптом положительного двойника»). Больной также может утверждать, что плохие поступки, которые приписывают его авторству, совершил его двойник, который в точности похож на него. Анорексия у Ибо развивается на фоне этого синдрома.