Солнце в зените

      — Если тебе грустно, я включу фильм, хочешь? — звучит мягкий и приятный голос. — Тебе сразу станет легче.       Ибо вздыхает, ворочается на кровати, силясь уснуть, но сон, словно принявший облик живого человека, позабыл к нему дорогу. Усталость дает о себе знать, у него ломит все тело и нет никакого желания шевелиться — последний прогон танца перед завтрашним концертом явно был лишним, но Ибо привык доводить все до идеальности. И ломота в теле — самая малость, что может с ним приключиться; нельзя жаловаться.       — Мне не грустно, — отвечает он, тихо посмеиваясь — и где это видано, чтобы кто-то разговаривал с программой? Она же неживая совсем, холодная и безликая, придуманная для таких вот, как сам Ибо, одиночек, чтобы те не сходили с ума. (Хотя возможности созданного ИИ куда больше, пусть и изначально подобные версии «Компаньона» предназначались лишь для маленьких детей и исполняли роль няни)       С ума, видимо, сходит сам Ибо — и не удивительно, с его-то режимом! — раз начинает разговаривать с искусственным интеллектом. А тот ему отвечает — не может не ответить, так уж запрограммирован.       — А что тогда?       — Просто не могу уснуть, — Ибо поправляет под собой подушку, взбивает ее несколько раз, потом укладывается на живот и обхватывает руками вторую — привычка обнимать кого-то во сне у него осталась с детства, так может в ней все дело? Может, из-за того, что Ибо одинок и ему некого обнимать, не получается уснуть? Не будешь же в двадцать три года тискать во сне любимую игрушку, чай не ребенок.       Какая-то ерунда. Скорее всего, у него просто слишком много мыслей –завтра и правда очень важный концерт, а с карьерой в последнее время совсем ничего не понятно, сложно, вот он и накручивает на себя, никак не расслабляясь. Может, все же снотворное?..       Раньше, когда Ибо вот также не мог уснуть, таблетки были спасением. Но лечащий врач строго запретил их принимать, выяснив на очередном обследовании, что они отрицательно сказываются на его эмоциональном здоровье.       Ибо ему до сих пор, конечно же, не очень-то и верит, но менеджер настаивает, так что приходится их убрать. И вот результат налицо.       — Я могу спеть тебе песню, — говорит вдруг «Компаньон», и Ибо фыркает. Это забавно, на самом деле, но может сработать — когда Ибо был маленьким и еще жил с родителями, мама порой пела ему песню, если он долго засыпал.       — А ты умеешь? — интересуется Ибо, кусая губы. С утра он сам над собой посмеется, решив, что точно сошел с ума, раз творит такие глупости. Но спать тянет слишком сильно, завтра сложный день, и Ибо специально вернулся домой пораньше, чтобы хорошенько отдохнуть, только вот уже с тех пор прошло часа четыре, а сна как не бывало.       Вздохнув, он усталым взглядом смотрит в потолок, где в тусклом мерцании гирлянд отражается маленькая вычурная тень от стоящего на прикроватной тумбе голограммера.       — Умею.       Голос у «Компаньона» приятный. Даже слишком. Когда он начинает петь, Ибо действительно расслабляется, откидываясь на подушки. Он слушает слово за словом, не думает над смыслом — просто наслаждается звучащей интонацией, мелодией, что льется плавной волной. Чувствует ее, сливается с ней, и покой, такой желанный, накрывает мягким покрывалом, баюкая.       Ибо вдруг машинально тянется к голограммеру, нажимая маленькую красную кнопку. Полумрак озаряет короткая вспышка, и перед кроватью Ибо стоит «человек».       Он не настоящий, лишь образ, который Ибо ни разу до этого момента не видел — не было нужды, да и не особо-то хотелось. Голограмма не так важна, как помощь, что оказывает «Компаньон». (Хотя кого Ибо обманывает? Он просто не хочет быть похожим на всех тех несчастных, для кого и созданы подобные штуки)       «Он действительно не настоящий», — думает Ибо, рассматривая чужое лицо с родинкой под губой. Красивый, удивительно красивый, будто бы волшебный, вышедший из сказки прекрасный принц. Жаль, что всего лишь выдуманный.       От этой мысли у него вдруг болит в груди. Колет и колет, дергает даже, с натяжкой сильной, словно силится вырвать кусок плоти. Чувство странное, страшное немного, от него у Ибо перехватывает дыхание и выступает предательская дрожь. А еще влажнеют ладони и пересыхают губы.       Голограмма продолжает петь. Голос становится сильнее, вытягивая высокие ноты, звучит все четче и четче, проникая в Ибо словно яд. Сердце болит, стучит о ребра отчего-то, и Ибо вдруг охватывает такая невыносимая тоска, что хочется кричать.       Только вот зачем?..       — Тебе не нравится? — песня прерывается. Ибо тут же зажмуривается, улавливая краем глаза, как «человек» подходит ближе, садится на край его постели и снова спрашивает: — Я сделал что-то не так?       Нет, не сделал, хочется ответить Ибо, но слова застревают в горле и никак не хотят выходить. Словно у Ибо онемел язык.       Как-то неправильно.       Ибо выдыхает, жмурится сильнее, стискивая влажными ладонями одеяло.       «Скажи что-нибудь, ну», — молится он про себя, а потом, когда вдруг слышит снова тихий и вкрадчивый шепот у себя над ухом, то резко распахивает глаза и.       …замирает в нерешительности.       Вблизи голограмму не отличить от живого, из плоти и костей, человека. И она — он — действительно красива: правильные черты лица, острые скулы, родинка под тонкими губами, в самом уголке, необыкновенная улыбка. Ибо смотрит, смотрит и никак не может насмотреться.       Уже даже не до сна.       Пульсирует и дрожит внутри все от чужого, ненастоящего, взгляда. Светло-карий, почти янтарный блеск вызывает незнакомое чувство, оно урчит, довольное, расположившись у Ибо под ребрами, под самым сердцем, что бьется сейчас заполошно и громко.       Наверное, его слышит весь мир. Но Ибо все равно, пусть слышит, пусть думает себе, что хочет, а Ибо…       …очарован. Впервые за долгое время –очарован.       Горечь скапливается внутри; все подделка, ненастоящее, на самом деле такого человека не существует, и от подобных знаний Ибо ощущает себя жалким.       А еще полным дураком, потому что только дураки вдруг влюбляются в голограммы «Компаньонов». Дураки же, да? Не зря же они остаются в одиночестве. Не зря же из-за них и придумали все это. Не зря же?..       Хотя вряд ли это любовь. Любовь — сильное и смелое чувство, ему нужна хорошая и плодородная почва, чтобы росток пустил корни, крепкие-крепкие. Ибо же…       — Это все от усталости, — бормочет он, кусая губы. «Человек» улыбается ему мягкой и чистой улыбкой, от которой сердце Ибо, предательское и глупое, пропускает удар.       Дурак-дураком же.       Он выдыхает. Прикрывает на секунду глаза, успокаиваясь. Наверное.       — Так тебе не нравится? — спрашивают его снова. Шепот в тиши звучит громким раскатом неизбежности. — Мне перестать?       Ибо качает головой.       — Нет, — открывает глаза он и печально улыбается. — Продолжай.       «Человек» кивает. Глаза его светятся ярко, словно бы звезды на небе, блестят чудесным светом, и он такой красивый, прекрасный и удивительный, что Ибо сдается — разжимает ладонь и выпускает одеяло из ослабевших в миг пальцев, а потом и вовсе протягивает руку вперед, кладет ее рядом с полупрозрачной ногой и только потом просит:       — Спой мне снова, я почти уснул.       И ему поют.              

***

             Иллюзия близости длится несколько ночей. Ибо не жалуется, Ибо нравится, даже если он и дурак.       Его устраивает это до тех пор, пока однажды он не сталкивается с человеком в дверях одного из центров по ремонту «Компаньонов» — голограммер выходит из строя в самый неподходящий момент, и вместо того, чтобы купить себе новый — у Ибо старая версия, одна из первых, почти списанная с производства модель, — он относит его в ремонт.       Потому что не может иначе. Не может — не готов расстаться — с образом, что внутри простой пластмассовой коробки; образом, что в мыслях, наяву голограммой, в душе, в сердце.       А потом в дверях центра Ибо сталкивается с мужчиной, и голограмма почему-то обретает тело.       Отчего-то у человека, стоящего перед Ибо, родинка под губой и знакомый до боли голос. Может быть, Ибо стоит спросить?..              

***

             (Через три месяца они встречаются снова. Ситуация один в один, Ибо лишь приходит уже по другой причине, но.       Человек — Сяо Чжань — улыбается Ибо, приветливо и радостно, пожимает руку, и от его близости настолько тепло и легко, что сам Ибо не контролирует свою речь, действия, себя; он спрашивает:       — Выпьете со мной кофе?       Конечно же, Сяо Чжань соглашается)