Драбблы клана Цзян

— До Юньпина здесь около трех дней ходу лесом, — рассуждает дева Цзян мелодично и мягко, нарезая коренья в свой фирменный суп. Платье ее, грубое и простое, испачкалось и истрепалось, волосы едва перетянуты лентой, кожа бледна, но больше всего изменилось лицо — решительность, отраженная на нем, сделала бы честь и воину Цинхэ Не. Дева Цзян, оказывается, куда спокойней Цзысюаня: готовит на разведенном им костре будто на самой богатой кухне, спит на валежнике будто на пуху и идет, идет, идет вперед сквозь овраги и бесконечные патрули Вэней, врет с легкой улыбкой, спокойно отмечает на карте возможные маршруты поисков ее братьев — живых, и здоровых, будто иначе не может быть. Говорит о том, что будет, когда они все-таки найдут. Только «когда», ни разу «если». В глазах у нее — сталь. Цзысюань ночами видит огонь в коридорах Скальной твердыни в Мэйшане: горят гобелены и ковры, даже каменная кладка — и та занимается; в дыму ничего не разглядеть и никого не найти. Дурные шутки у воображения: на самом деле горели только маленькие, непримечательные курильницы, а воины Вэней смеялись и смеялись, пока не начали кашлять и падать на пол с застывшими навечно сердцами. В спешке дева Цзян переступила через них, отпихнула ногой чью-то хрипящую голову и, отпаивая Цзысюаня противоядием, сказала без улыбки: «Вам не следовало сюда приходить». Дева Цзян спит спокойно, кошмары ее не мучают. Никогда не поверил бы, в это раньше, а вот поди ж ты. Не зря так хвалил свою шицзе наглец Вэй Усянь. И насчет Цзысюаня она, возможно, права — толку от него совсем немного. Географию Юньмэна Цзысюань совсем не знает. Не умеет ни притворяться простолюдином и прятаться, ни готовить — мечом махать вот только, но дева Цзян неплохо справляется и без меча: они неделю уже идут, а пригодился он, только чтоб между ними класть на ельник. Нужен ли Цзысюань ей вообще, помогает или только мешает? Дева Цзян не гонит его, но иногда кажется — лучше б гнала. Тогда бы, может, заговорила не только о деле; не уходила так быстро от случайных прикосновений; хоть раз подняла бы на него глаза. Как можно познакомиться с человеком заново во второй, а потом и в третий раз? Сколько их на самом деле, дев Цзян? Какой еще ему доведется ее увидеть? И какая из них — настоящая? — Хорошо, — говорит Цзысюань неловко, сам не зная, что можно еще добавить. Планы девы Цзян всегда разумны и точны, совета он дать все равно не может. Цзысюань ей смешон, наверное, в своей нелепой и бесполезной попытке помочь. Ну и пусть, думает Цзысюань упрямо, пусть считает хоть невежей, хоть дураком — все равно, все равно не оставлю. Улыбается ему дева Цзян всегда безукоризненно вежливо — и никогда, ни на единую секундочку не смотрит прямо. — Благодарю молодого господина Цзинь за его неоценимую помощь. Мои глубочайшие извинения за то, что ему приходится терпеть из-за меня неудобства. Она говорит это каждый вечер, будто по расписанию; глупое, абсурдное, совершенно неправильное, и Цзысюань не знает даже, как возразить. У девы Цзян в волосах запутались листья, губы обескровлены и упрямо сжаты, и она сама вся упрямая, несгибаемая, будто тончайший меч работы лучшего мастера, и Цзысюань не успевает даже задуматься, прежде чем схватить ее за руки и заявить: — Не приходится!.. То есть, не терпеть! То есть, я... мы... — дева Цзян поднимает на него глаза, усталые, изумленные, и по правилам этикета надо бы немедленно ее отпустить и извиниться, только кому вообще нужны эти правила, когда можно наконец поймать ее взгляд? — Мы их найдем. Обязательно найдем, они упрямые. И вы упрямая. Мы обязательно справимся! Мы вместе. А искренняя улыбка у девы Цзян совершенно чудесная, и видно ямочку на левой щеке. Цзысюань записывает её в память бережно, будто сохраняет сокровище. Каждая новая мелочь, которую он узнает о деве Цзян, дороже всяких сокровищ. И сама дева Цзян ему тоже, кажется, тысячу раз их дороже. Если надо, Цзысюань готов узнавать ее заново хоть каждый день их обязательно долгой и счастливой жизни.