«М᧐я удᥲчᥲ ᥴρᥱдᥙ нᥱᥴчᥲᥴᴛᥙᥔ. Тᥱᥰᥱρь я дᥱᥔᥴᴛʙᥙᴛᥱ᧘ьн᧐ ᥙᥴчᥱɜ᧘ᥲ, κᥲκ ʙчᥱρᥲɯнᥙᥔ ᥴ᧐н. И ʙ ᴛ᧐ʍ ᥴнᥱ я δы᧘ᥲ ᥴчᥲᥴᴛ᧘ᥙʙᥲ ᥴ ᴛ᧐δ᧐ᥔ»
@Наследники
(дорама)
«***»
Я пытаюсь вспомнить первые три дня после возвращения. Воспоминания туманны, словно даже после пробуждения часть сознания осталась в забвении. Я не видела и не слышала по-настоящему. Всё проходило сквозь меня, будто я была призраком. Мамин голос, приглашение к столу, шум за окном — всё тонуло в ватной тишине, поселившейся внутри. Я была морально опустошена. Просто сидела, смотрела в одну точку и пыталась заставить себя дышать. Думала, так и останусь в этом оцепенении навсегда.
Их тихие, испуганные разговоры за дверью доносились, но не цеплялись. Они думали, это из-за них. Мама с Терри шептались о «семейной терапии», винили себя за выдуманные промахи. Но больше всех винил себя Райли. Я видела это в его глазах, когда он осторожно заглядывал в комнату. Он был уверен, что я сломалась после нашей ссоры. Той самой, старой и, как он думал, давно забытой. Братец, это не ты. Это не ты.
А потом… потом он вошёл, когда я дремала в полусне, в этом странном состоянии, где граница между тут и там была тоньше всего. Он ничего не сказал. Просто положил на одеяло две вещи. Мой старый дневник в кожаном переплёте. И кулон. Тот самый, что подарил папа. Райли сломал его в день нашей первой крупной ссоры — случайно, в запале, а потом плакал от ярости и бессилия. Я думала, обломки потеряны. А он… всё это время хранил их. И починил. Аккуратно, с удивительным терпением, которого я в нём никогда не подозревала.
Увидев их, я словно вынырнула из ледяной воды и сделала первый жгучий, болезненный вдох. Всё внутри оборвалось. Я схватила дневник и кулон дрожащими, непослушными руками, прижала к груди так сильно, что металл впился в кожу. И разрешила себе… Разрешила себе заплакать. Не тихо, не сдавленно, а навзрыд. Захлёбываясь и давясь солёными слезами. Плакала за всё: за потерянный мир, за вторую семью, за невысказанные слова Лео, за боль возвращения, за эту невыносимую стену молчания, которую нельзя пробить. Хотела кричать, рыдать, объяснять, но могла лишь беззвучно биться в истерике, задыхаясь от осознания: эту правду нельзя разделить ни с кем. Они никогда не поймут. И эта изоляция внутри собственной семьи была почти хуже, чем само исчезновение.
Райли не ушёл. Он сел на пол у кровати, молча, и просто был рядом. Не обнимал, не говорил утешительных слов. Просто ждал, пока ураган внутри меня не выдохнется. Он думал, я плачу из-за него, из-за кулона, из-за нашей старой раны, которая, как ему казалось, вдруг открылась. И я не могла сказать ему правду. Не могла произнести: «Я плачу по гигантским черепахам-ниндзя, братец. По крысиному сенсею. По подруге — бывшей учёной. И её парню с хоккейной клюшкой».
Поэтому я просто плакала. А он просто был рядом. И в этом молчаливом присутствии, в этом жесте — вернуть мне частичку моего прошлого, чтобы я нашла опору в настоящем — была вся его любовь и всё его непонимание. Он чинил сломанную вещь, думая, что чинит меня. Он не знал, что я сломана куда глубже, и шов на душе не сделать из золота и клея.
Но это подействовало. Хоть и немного. Слёзы не вернули к жизни, но они пробили брешь в ступоре. Я снова почувствовала. Смогла говорить. И это уже было началом.
«***»
Нᥲɯ ʍᥙρ, дʙᥱ нᥱдᥱ᧘ᥙ ᥴᥰуᥴᴛя. Կᥙκᥲᴦ᧐. Д᧐ʍ ᥴᥱʍьᥙ Вᥲᥔᥰᥱρ.
«__***__»
«Дᥲᴛᥲ: _…_. Зᥲᥰᥙᥴь №: _… _.
𐌺ᥲжᥱᴛᥴя, ʍᥙρ ρᥱɯᥙ᧘ ʙᥱρнуᴛьᥴя нᥲ ᥴʙ᧐ᥙ ρᥱ᧘ьᥴы. С᧐᧘нцᥱ ʙᥴᴛᥲёᴛ, ᴛρᥲʙᥲ ɜᥱ᧘ᥱнᥱᥱᴛ, ʍᥲʍᥲ жᥲρᥙᴛ ᥰ᧐ уᴛρᥲʍ δ᧘ᥙны, ᥲ Рᥲᥔ᧘ᥙ нᥱ уᥴᴛᥲёᴛ нᥲɜыʙᥲᴛь ʍᥱня «ρ᧐ɜ᧐чκ᧐ᥔ», ᥰыᴛᥲяᥴь, ʙᥙдᥙʍ᧐, ϶ᴛᥙʍ ʙᥱρнуᴛь ʍᥱня κ н᧐ρʍᥲ᧘ьн᧐ᥔ жᥙɜнᥙ. Лᥱᴛ᧐ ʙ Կᥙκᥲᴦ᧐ ᥰ᧘ыʙёᴛ ᴛ᧐ʍн᧐ᥔ, ɜн᧐ᥔн᧐ᥔ ρᥱκ᧐ᥔ. Учёδы нᥱᴛ, ʙρᥱʍᥱнᥙ — цᥱ᧘ыᥱ днᥙ, κ᧐ᴛ᧐ρыᥱ ʍ᧐жн᧐ чᥱʍ-ᴛ᧐ ɜᥲᥰ᧐᧘нᥙᴛь, н᧐…
Рᥲньɯᥱ я ᴛ᧐᧘ьκ᧐ ᥙ ʍ᧐ᴦ᧘ᥲ ʍᥱчᴛᥲᴛь ᧐δ ϶ᴛ᧐ʍ ᥰρ᧐ᥴᴛ᧐ρᥱ. Тᥱᥰᥱρь жᥱ ᧐н дᥲʙᥙᴛ ᥰуᥴᴛ᧐ᴛ᧐ᥔ.
Вᥴё ʙρ᧐дᥱ ᥙдёᴛ ᥴʙ᧐ᥙʍ чᥱρᥱд᧐ʍ. И ᴛ᧐᧘ьκ᧐ ʍ᧐ё ᥴᥱρдцᥱ ɜᥲᥴᴛρя᧘᧐ ᴦдᥱ-ᴛ᧐ ʙ дρуᴦ᧐ʍ ᥙɜʍᥱρᥱнᥙᥙ. Буκʙᥲ᧘ьн᧐.
Я нᥱ ʍ᧐ᴦу ᥰ᧐ʙᥱρᥙᴛь, чᴛ᧐ ϶ᴛ᧐ δы᧘ ᥴ᧐н. Нᥱ ʙᥱρю ᥙ нᥙκ᧐ᴦдᥲ нᥱ ᥰ᧐ʙᥱρю. Сны ᴛᥲκ нᥱ ᥰᥲхнуᴛ. Онᥙ нᥱ ᧐ᥴᴛᥲʙ᧘яюᴛ ʙ ᥰᥲʍяᴛᥙ ʙκуᥴ ᥴ᧘ᥙɯκ᧐ʍ κρᥱᥰκ᧐ᴦ᧐, ᥰ᧐чᴛᥙ ᴦ᧐ρьκ᧐ᴦ᧐ κ᧐ɸᥱ ᧐ᴛ Д᧐нᥲᴛᥱ᧘᧘᧐, κ᧐ᴛ᧐ρыᥔ ᧐н ʙᥲρᥙ᧘ ʙ ᴛρᥱᴛьᥱʍ чᥲᥴу н᧐чᥙ, ɜᥲᥴᥙжᥙʙᥲяᥴь ɜᥲ чᥱρᴛᥱжᥲʍᥙ. Я ᴛᥲκ чᥲᥴᴛ᧐ ᧐ᴛδᥙρᥲ᧘ᥲ у нᥱᴦ᧐ κρужκу, ʙ᧐ρчᥲ: «Д᧐н, хʙᥲᴛᥙᴛ! Идᥙ ᥴᥰᥲᴛь!». А ᧐н ᴛ᧐᧘ьκ᧐ у᧘ыδᥲ᧘ᥴя ʍнᥱ ᥴʙ᧐ᥱᥔ уʍн᧐ᥔ, н᧐ ᧐чᥱнь ᥴ᧐нн᧐ᥔ у᧘ыδκ᧐ᥔ. Тᥱᥰᥱρь ᴛ᧐᧘ьκ᧐ δρᥲᴛья δудуᴛ ᧐дёρᴦᥙʙᥲᴛь ᥱᴦ᧐ κᥲждую н᧐чь.
Сны нᥱ ᥰ᧐ʍняᴛ ᴛᥱᥰ᧘᧐ ᥴᴛᥲρᥱньκ᧐ᴦ᧐ дᥙʙᥲнᥲ у ʍᥙᥴᥴᥙᥴ М᧐ρρᥙᥴ ᥙ ʍуρчᥲнᥙᥱ ᥱё κ᧐ɯκᥙ Люᥴᥙ у ʍᥱня нᥲ κ᧐᧘ᥱнях. Нᥱ ᥰ᧐ʍняᴛ, κᥲκ ᥴ᧘ᥱᥰᥲя ᥴᴛᥲρуɯκᥲ нᥲщуᥰыʙᥲ᧘ᥲ ʍ᧐ю ρуκу ᥙ ᴦ᧐ʙ᧐ρᥙ᧘ᥲ чᴛ᧐-ᴛ᧐ ᴛᥲκ᧐ᥱ ᥰρ᧐ᥴᴛ᧐ᥱ ᥙ ʍудρ᧐ᥱ, ᧐ᴛчᥱᴦ᧐ нᥲ дуɯᥱ ᥴʙᥱᴛ᧘ᥱ᧘᧐. Нᥱ ᥰ᧐ʍняᴛ δᥱɯᥱныᥔ ʙᥱᴛᥱρ ʙ ᧘ᥙц᧐ нᥲ δᥲᥔκᥱ ᥴ Рᥲɸᥲ϶᧘ᥱʍ, κ᧐ᴦдᥲ н᧐чн᧐ᥔ ᴦ᧐ρ᧐д ᥰρᥱʙρᥲщᥲ᧘ᥴя ʙ ρᥲɜн᧐цʙᥱᴛную ρᥱκу ᧐ᴦнᥱᥔ, ᥲ ᧐н, ϶ᴛ᧐ᴛ ʙ᧐ρчун ᥙ δуκᥲ, ʙдρуᴦ нᥲчᥙнᥲ᧘ ᥴʍᥱяᴛьᥴя — ᴦρ᧐ʍκ᧐, ᥰ᧐-дᥱᴛᥴκᥙ ρᥲд᧐ᥴᴛн᧐. Я ᥴκучᥲю ᥰ᧐ ϶ᴛᥙʍ ᥰ᧐ᥱɜдκᥲʍ. 𐌿᧐ ᥱᴦ᧐ ᥴуρ᧐ʙ᧐ᥔ, н᧐ ᴛᥲκ᧐ᥔ нᥲдёжн᧐ᥔ ᥴᥰᥙнᥱ ᥰᥱρᥱд᧐ ʍн᧐ᥔ.
Сны нᥱ ʍ᧐ᴦуᴛ ᴛᥲκ ρᥲнᥙᴛь н᧐ᥴᴛᥲ᧘ьᴦᥙᥱᥔ ᥰ᧐ ɜᥲᥰᥲху ᥰᥙццы ʙ чᥱᴛыρᥱ уᴛρᥲ, κ᧐ᴦдᥲ Мᥲᥔκᥙ, у᧘ыδᥲяᥴь ʙ᧐ ʙᥱᥴь ρ᧐ᴛ, ʙыʙᥲ᧘ᥙʙᥲ᧘ нᥲ ᥴᴛ᧐᧘ ᴦ᧐ρу ᥙнᴦρᥱдᥙᥱнᴛ᧐ʙ ᥙ κρᥙчᥲ᧘: «𐌲᧐ᴛ᧐ʙᥙʍ ᥴ᧐нныᥔ хᥲ᧐ᥴ, ᥴᥱᥴᴛρёнκᥲ!». Мы ᴦ᧐ᴛ᧐ʙᥙ᧘ᥙ. И ʙʍᥱᥴᴛᥱ ᥴʍᥱя᧘ᥙᥴь нᥲд ᥱᴦ᧐ ᧐чᥱρᥱдныʍ ᥰρᥲнκ᧐ʍ ʙ ᥴᴛ᧐ρ᧐ну δρᥲᴛᥲ-ᥴ᧐ρʙᥙᴦ᧐᧘᧐ʙы.
Сᥰ᧘ᥙнᴛᥱρ… Он нᥲᥰ᧐ʍᥙнᥲ᧘ ʍнᥱ ᥰᥲᥰу нᥱ ʙнᥱɯнᥱ, ᥲ ϶ᴛ᧐ᥔ ᴛᥙх᧐ᥔ, ʙᥴᥱ᧐δъᥱʍ᧘ющᥱᥔ ʍудρ᧐ᥴᴛью, ᥴᥰ᧐κ᧐ᥔн᧐ᥔ ᥴᥙ᧘᧐ᥔ. Еᴦ᧐ уρ᧐κᥙ δы᧘ᥙ нᥱ ᴛ᧐᧘ьκ᧐ ᧐ δ᧐ях. Онᥙ δы᧘ᥙ ᧐ жᥙɜнᥙ. О δᥲ᧘ᥲнᥴᥱ. Я ᥴκучᥲю ᥰ᧐ ɜʙуκу ᥱᴦ᧐ ᥰ᧐ᥴ᧐хᥲ, ᥰ᧐ ᴛᥙх᧐ʍу ɯуρɯᥲнᥙю κᥙʍ᧐н᧐, ᥰ᧐ ᥱᴦ᧐ нᥱʍн᧐ᴦ᧐ᥴ᧘᧐ʙныʍ, н᧐ ᴛ᧐чныʍ ᥴ᧐ʙᥱᴛᥲʍ. Зᥲ ϶ᴛᥙ ᴦ᧐ды Тᥱρρᥙ нᥱ удᥲ᧘᧐ᥴь ᥴᴛᥲᴛь д᧘я ʍᥱня ʙᴛ᧐ρыʍ ᧐ᴛц᧐ʍ, ᥲ Сᥰ᧘ᥙнᴛᥱρ ᥴдᥱ᧘ᥲ᧘ ϶ᴛ᧐ δуκʙᥲ᧘ьн᧐ ɜᥲ ᧐дᥙн ʙᥱчᥱρ.
Эᥔᥰρᥙ᧘ ᥴ 𐌺ᥱᥔᥴᥙ… Их ϶нᥱρᴦᥙя, ᥙх ʙᥱρᥲ, ᥙх ᴦ᧐ᴛ᧐ʙн᧐ᥴᴛь ʙ᧘ᥱɜᴛь ʙ ᧘юδую ᥰᥱρᥱдᥱ᧘κу ρᥲдᥙ дρуᴦᥲ. Нᥲᥴᴛ᧐ящᥲя ᥴᥱʍья, κ᧐ᴛ᧐ρую ᴛы ʙыδᥙρᥲᥱɯь ᥴᥲʍ.
И ᧐н. Лᥱ᧐.
Мы ᧐ᥴ᧐ɜнᥲ᧘ᥙ нᥲɯᥙ чуʙᥴᴛʙᥲ нᥲκᥲнунᥱ. Т᧐᧘ьκ᧐-ᴛ᧐᧘ьκ᧐ уᥴᥰᥱ᧘ᥙ ᥰ᧐няᴛь, чᴛ᧐ ϶ᴛ᧐ нᥱчᴛ᧐ δ᧐᧘ьɯᥱᥱ, чᥱʍ дρужδᥲ. Эᴛ᧐ δы᧘᧐ ᴛᥙх᧐ᥱ ᥰρᥙɜнᥲнᥙᥱ нᥲ κухнᥱ ʙ д᧐ʍᥱ δᥲδуɯκᥙ Дж᧐нᥴ, ɜᥲ κ᧐ᴛ᧐ρыʍ ᥰ᧐ᥴ᧘ᥱд᧐ʙᥲ᧘ ᥰᥱρʙыᥔ ᥰ᧐цᥱ᧘уᥔ. Еᴦ᧐ ᴛᥱᥰ᧘᧐ ʙᥴё ᥱщё ᴛ᧘ᥱᥱᴛ нᥲ ʍ᧐ᥙх ᴦуδᥲх, κᥲκ уᴦ᧘ᥙ ᥱщё нᥱдᥲʙн᧐ ᴦ᧐ρᥱʙɯᥱᴦ᧐ κ᧐ᥴᴛρᥲ. И ᧐δᥱщᥲнᥙᥱ. Оδᥱщᥲнᥙᥱ ρᥲɜ᧐δρᥲᴛьᥴя ʙ᧐ ʙᥴёʍ, κ᧐ᴦдᥲ ɜᥲκ᧐нчᥙᴛᥴя ϶ᴛᥲ ᥴуʍᥲᴛ᧐хᥲ. Н᧐ ɜᥲκ᧐нчᥙ᧘᧐ᥴь ʙᥴё ᥙнᥲчᥱ.
Л᧐ρд Сᥙнхρ᧐нн᧐ᥴᴛь… 𐌿᧐ʙᥱ᧘ᥙᴛᥱ᧘ь ʙρᥱʍᥱнᥙ, κ᧐ᴛ᧐ρыᥔ ʙыρʙᥲ᧘ ʍᥱня ᥙɜ ʍ᧐ᥱᴦ᧐ ʍᥙρᥲ. Еᴦ᧐ ʍᥲᴦᥙя ʙᥱρну᧘ᥲ ʍᥱня ʙ ʍ᧐ʍᥱнᴛ ᥙᥴчᥱɜн᧐ʙᥱнᥙя, чᴛ᧐δы нᥱ нᥲρуɯᥙᴛь х᧐д ʙᥱщᥱᥔ? Н᧐ ᥰ᧐чᥱʍу ᥙʍᥱнн᧐ ᥴᥱᥔчᥲᥴ? И ᴦдᥱ ᧐н ᥴᥲʍ? 𐌿᧐чᥱʍу нᥱᴛ нᥙ нᥲʍёκᥲ, нᥙ ɜнᥲκᥲ? Он — нᥲчᥲ᧘᧐ ϶ᴛ᧐ᥔ ᥙᥴᴛ᧐ρᥙᥙ. И ᧐н жᥱ ᥰ᧐ᥴᴛᥲʙᥙ᧘ ʙ нᥱᥔ ᴛ᧐чκу, ᧐ᥴᴛᥲʙᥙʙ ʍᥱня ɜдᥱᥴь ᥴ ϶ᴛᥙʍ ᴦρуɜ᧐ʍ ʙ᧐ᥴᥰ᧐ʍᥙнᥲнᥙᥔ, κ᧐ᴛ᧐ρыᥱ д᧘я ʙᥴᥱх ɜдᥱᥴь — ᧘ᥙɯь ᥰ᧘᧐д δ᧐᧘ьн᧐ᴦ᧐ ʙ᧐᧐δρᥲжᥱнᥙя.
Я ужᥱ ᥰρᥙʙыκ᧘ᥲ н᧐ᥴᥙᴛь у᧘ыδκу, ᥴ᧘᧐ʙн᧐ ʍᥲᥴκу. Мᥲʍу ᥙ Тᥱρρᥙ ᧘ᥱᴦκ᧐ ᧐δʍᥲнуᴛь: ᧐нᥙ ᴛᥲκ х᧐ᴛяᴛ ʙᥱρᥙᴛь, чᴛ᧐ ᥙх дᥱʙ᧐чκᥲ ᥰρ᧐ᥴᴛ᧐ уᥴᴛᥲ᧘ᥲ, ᥰρ᧐ᥴᴛ᧐ «ᥰᥱρᥱнᥱρʙнᥙчᥲ᧘ᥲ». Онᥙ ᥴᥰρᥲɯᥙʙᥲюᴛ ᥲκκуρᥲᴛн᧐, я ᧐ᴛʙᥱчᥲю ᴛ᧐, чᴛ᧐ ᧐нᥙ х᧐ᴛяᴛ уᥴ᧘ыɯᥲᴛь. Рᥲᥔ᧘ᥙ — ᧐н чуʙᥴᴛʙуᥱᴛ ᧐ᥴᴛρᥱᥱ. Он ᥰρᥱд᧘ᥲᴦᥲᥱᴛ κᥲρᥲ᧐κᥱ, ᴦ᧐нκᥙ нᥲ ʍ᧐ᴛ᧐цᥙκ᧘ᥱ, чᴛ᧐ уᴦ᧐дн᧐, ᧘ᥙɯь δы я ɜᥲᴦ᧐ρᥱ᧘ᥲᥴь, κᥲκ ρᥲньɯᥱ.
«Р᧐ɜ᧐чκᥲ, дᥲʙᥲᥔ жᥱ!»
Я у᧘ыδᥲюᥴь ᥙ ᴦ᧐ʙ᧐ρю «ʙ дρуᴦ᧐ᥔ ρᥲɜ». И ʙᥙжу, κᥲκ ᴦᥲᥴнᥱᴛ ᥙᥴκρᥲ ʙ ᥱᴦ᧐ ᴦ᧘ᥲɜᥲх. Бρᥲᴛᥱц, я нᥱ ʍ᧐ᴦу. Вᥴё ɜдᥱᥴь κᥲжᥱᴛᥴя ᴛᥲκᥙʍ… нᥱρᥱᥲ᧘ьныʍ. Х᧐ᴛя ᥙʍᥱнн᧐ ϶ᴛ᧐ ᥙ ᥱᥴᴛь ρᥱᥲ᧘ьн᧐ᥴᴛь. В᧐ ʍнᥱ δуɯуᥱᴛ ᧐κᥱᥲн, ᥲ я д᧐᧘жнᥲ ᥙɜ᧐δρᥲжᥲᴛь ᥴᥰ᧐κ᧐ᥔную ρᥱκу.
Я ᥰρ᧐ᥴᴛ᧐ ᥴᥙжу ʙ ᥴʙ᧐ᥱᥔ κ᧐ʍнᥲᴛᥱ ᥙ ᥴʍ᧐ᴛρю ʙ ᧐κн᧐. И ᥴκучᥲю. Дᥙκ᧐, д᧐ ɸᥙɜᥙчᥱᥴκ᧐ᥔ δ᧐᧘ᥙ, ᥴκучᥲю ᥰ᧐ дρуᴦ᧐ᥔ ᥴʙ᧐ᥱᥔ ᥴᥱʍьᥱ. 𐌿᧐ д᧐ʍу, κ᧐ᴛ᧐ρыᥔ δы᧘ нᥱ ɜдᥱᥴь. 𐌿᧐ ᧘юдяʍ… нᥱᴛ, нᥱ ᥴ᧐ʙᥴᥱʍ ᧘юдяʍ… κ᧐ᴛ᧐ρыᥱ ᥴᴛᥲ᧘ᥙ ʍнᥱ ᴛᥲκ жᥱ δ᧘ᥙɜκᥙ, κᥲκ ᥙ ρ᧐дныᥱ.»
«__***__»
Я отложила ручку, размяла затекшую шею и щелкнула выключателем настольной лампы. Комната погрузилась в полумрак, прорезаемый лишь полоской света из-под двери. Дневник — тот самый, в кожаном переплете — я убрала в потайное отделение ящика стола, где его никто не найдет.
Меня потянуло на воздух. Я вышла на балкон, уперлась руками в прохладные перила и подняла лицо к небу. Ночь была ясной. В небе висела полная луна, заливая своим холодным светом спящий город и темную полоску берега вдали. Что-то ёкнуло внутри: в тот день, когда все началось, луна тоже была полной.
Ветер, чуть усилившийся, донёс до меня запах — солёный, влажный, до боли знакомый мне запах моря. И того самого пляжа, где я сначала исчезала, а затем вернулась. Сердце забилось чаще, настойчиво и глухо, будто пытаясь вырваться из клетки ребер. Мысль ударила не из головы, а из самой глубины, из той пустоты, что зияла внутри:
«Мне нужно туда. Сейчас.»
Вернувшись в комнату, я натянула черные джинсы и синюю блузку без рукавов. Уже собиралась уходить, когда мельком увидела в зеркале отражение спины. Блузка открывала шрам — причудливый, неровный узор, похожий на следы от вырезанных на коже крыльев. Рука сама потянулась к шкафу, чтобы найти что-то прикрывающее, но замерла в воздухе.
«Нет, — сказала я себе тихо, но твердо. — Я уже столкнулась с тем, кто оставил этот след. Почти. Это просто шрам. Пора перестать прятаться.»
На цыпочках я пробралась в комнату Райли. Он спал на спине, одна рука свесилась с кровати, а голова съехала к самому краю — вот-вот рухнет на пол. На спинке стула висела его кожаная куртка. Я осторожно сняла ее и нащупала в правом кармане ключи. Металл был холодным и шершавым. На секунду я задержалась, наклонилась и коснулась губами его виска в легком поцелуе. «Прости», — прошептало что-то внутри, пока я кралась обратно к двери, сжимая ключи в кулаке.
В коридоре я надела куртку. Тяжелая, пропахшая кожей, бензином и его одеколоном, она навалилась на плечи, как доспехи. Я сделала глубокий вдох, и этот знакомый запах стал щитом — хлипким, но единственным.
Дальше — тишина и тени. Я двигалась по дому бесшумно, как научилась там: вес на ребро стопы, избегая скрипучих досок. Гараж встретил меня запахом масла, пыли и одиночеством. Мотоцикл стоял у двери, а рядом — почти пустая канистра. Я завела его, приглушив первый громкий рев. Бросила последний взгляд на дом, на окно своей комнаты. И тронулась, растворившись в ночи, позволив дороге унести меня к тому месту, где все изменилось безвозвратно.
Сначала я ехала очень медленно, почти робко. Двигатель мотоцикла звучал приглушенно, я едва набирала скорость, и каждый поворот руля сопровождался чуть ли не сердечным приступом. Но с каждым метром, с каждым вздохом, наполненным ветром, что-то внутри меня укреплялось. Это была твердая решимость и капелька безрассудства. Я начала прибавлять газу.
Фонари слились в золотые нити, тени домов нависали и уплывали назад, темные кварталы сменяли друг друга, как кадры на старой пленке. Я не замечала улиц и перекрестков; тело само помнило дорогу, а сознание было где-то далеко — в эйфории от скорости и этого безумного, но единственно верного порыва.
«Свобода. От чувств, от мыслей. То что мне нужно сейчас больше всего.»
И именно в этот момент, когда я уже начала доверять ночи и дороге, из темноты бокового переулка вывалилась фигура. Прямо под переднее колесо!
Весь мир сжался в точку перед фарой. Руки сработали сами — резкий, до хруста поворот руля, нога вдавила тормоз так, что асфальт завизжал. Мотоцикл дернулся, подпрыгнул на месте и с глухим, недовольным грохотом рухнул обратно. Меня швырнуло вперед, ремень куртки врезался в горло. Дыхание перехватило — не от удара, а от ледяного ужаса, от того, что мы были в сантиметрах. Сердце колотилось где-то в висках. Я сидела, судорожно хватая ртом воздух, и смотрела на темный комок, распластавшийся на дороге.
Сзади, к счастью, никого не было. Мы оказались на пустынном участке шоссе, ведущего к окраинам. Тишина после рева двигателя была оглушительной. С трудом отцепившись от руля, я подбежала и замерла, наклонившись. Свет фары выхватывал жуткие детали: грязь на дорогой ткани куртки и темные пятна, растекающиеся по асфальту.
Я наклонилась ближе, и свет упал на лицо.
Кровь. Ее было много. Она запеклась в светлых волосах, заливала щеку и подбородок. Но сквозь этот ужасный маскарад проступали знакомые черты. Ровные брови, прямой нос… И даже в полубессознательном состоянии на лице застыло привычное выражение легкой надменности, искаженное теперь болью. Обычно безупречный, эффектный блондин с холодными голубыми глазами, щеголявший в вещах, которые стоили как моя полугодовая стипендия… Теперь он лежал в грязи и собственной крови, в синяках и ссадинах, будто его протащили по гравию. Вот уж у кого действительно была бурная ночка, — пронеслось в голове циничной, отстраненной мыслью.
И тут же я мысленно дала себе пощечину. Что со мной не так?
— Мик? — хрипло вырвалось у меня, и я бросилась на колени рядом с ним, судорожно пытаясь нащупать пульс на шее. Кожа под пальцами была холодной и липкой.
Мозг мгновенно переключился на другие настройки. Паника, шок, эйфория от езды — всё это смялось и отбросилось в сторону, уступив место холодному, почти механическому спокойствию. Уроки медколледжа, те самые, что казались такой скучной теорией, выстроились в чёткий алгоритм.
Я встала на колени на мокром асфальте, не обращая внимания на грязь. Руки сами знали, что делать.
Дыхательные пути. Аккуратно, но быстро запрокинула ему голову, очистила пальцами рот от сгустков крови и возможной рвоты. Грудь под рванной рубашкой слабо, но поднималась. Дышит.
Пульс. Пальцы нашли сонную артерию на шее под холодной кожей. Ритм был частым, нитевидным, но он был.
Кровотечение. Самое очевидное — глубокая рваная рана на боку, темнеющая на светлой ткани. Сняла свою — вернее, брата — куртку, затем пиджак Мика. Рубашку пришлось порвать по шву, чтобы добраться до повреждения. «
Глубоко, но, кажется, не задело ничего жизненно важного, если так быстро не истекаешь», — пронеслось в голове клинической оценкой. Наскоро, используя свернутый обрывок его же рубашки и ремень от его же брюк, наложила давящую повязку, чтобы сдержать кровь.
Всё это заняло, наверное, минуту. Мозг работал на автопилоте: осмотр на переломы (рёбра, скорее всего, есть), оценка состояния сознания (шок, спутанность). Пока я работала, он стонал, глаза закатывались. Нужны врачи. Нужна машина. Сейчас.
Я потянулась в карман джинсов за телефон. Влажные пальцы скользнули по стеклу. Набрала 9… 1…
Хриплый, сдавленный звук остановил меня. Его пальцы, окровавленные и дрожащие, слабо сомкнулись вокруг моего запястья. Не чтобы удержать, а будто ища опоры.
— Не… — он прокашлялся, и на губах выступила красная дорожка. — Не надо. Ни скорую… Ни копов… Пожалуйста.
Я замерла, глядя на его лицо. Под кровью и грязью, под маской боли и надменности, которая даже сейчас не до конца покинула его, был чистый, животный страх. И мольба. Не приказ, не манипуляция — настоящая, беззащитная мольба.
Мысль вспыхнула мгновенно и была безжалостно ясной. Отец. Его влиятельный, жёсткий отец, для которого сын — это в первую очередь безупречный фасад. Любой скандал, любой протокол — удар по репутации. Мика сейчас волнует не сломанное ребро, а то, что скажет папочка, когда узнает, что его наследник валяется в грязи после какой-то тёмной разборки.
Здравый смысл кричал внутри, протестуя. Он истекает кровью, у него, вероятно, сотрясение мозга, ему нужен рентген, капельница, стационар! Просто посадить его на байк и увезти — это безумие. Это преступная халатность.
Но я смотрела в его глаза. В эти голубые, всегда такие холодные и насмешливые глаза, теперь полные немого ужаса и мольбы. И это странное, щемящее чувство в груди — не жалость даже, а что-то другое. Признание. Признание того, что передо мной не статуя, не манекен из бутиков, а живой, напуганный, сломанный человек. И он впервые за все годы, что мы мимоходом пересекались в университете, говорит со мной не свысока, не игнорируя, не как с пустым местом. Он просит.
Я медленно опустила телефон. Экран погас.
— Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал чужим, тихим, но твёрдым в ночной тишине.
— Я никого не вызову.
Он закрыл глаза, и всё его тело обмякло от кратковременного облегчения.
— Но не потому что боюсь тебя, — продолжила я, уже распуская самодельную повязку, чтобы переделать её надёжнее. — И уж точно не потому что боюсь твоего отца. А потому что ты за все эти годы впервые попросил меня о чём-то. По-человечески. Так что держись, Золотой Принц. Теперь ты моя проблема.
Продолжение следует….
