Белая лента

***

      Рассевшиеся по длинным лавкам старухи закачались, будто лес, ветром встревоженный. Раздалось тихое мычание. Запели они, сомкнув испещренные морщинами губы. Все, будто одна. Хор голосов вдруг разошелся. Сначала отделился один голос — поднялся ввысь. Потом второй будто по полу пополз. И в хоре том послышался надрывный плач:

Ой же Смерть Всеведущая, Ой же Смерть Двурогая! Забрала ты сына хвальского, Забрала ты Мургу доброго.

      — Ой, забрала, забрала! — взвыли старухи, воздев руки в мольбе.       Захныкали, запричитали. Несколько из них затрещали языками — цок-цок! — и вновь стали плакать о добром Мурге.       Прямо перед ними, на погребальном столе, лежал тот Мурга. Бледный, нагой, иссохшийся. Мертвый. Омывали его хладный труп служки Ведовы, чесали седую бороду, прядка к прядочке, а потом рядили в рубаху, черными нитями расшитую. Кутали плечи Мурги накидкой, добытой с Первой охоты, и в руку вкладывали шило — был Мурга скорняком при жизни. Был да кончился.       Скрипнула дверь, и в светелку вплыла Веда. Притихли старухи-плакальщицы, с почтением оглядев черный платок ведуньи, повязанный на голове рогами кверху. Рассекла Веда воздух серпом ритуальным, зазвенели ее руки от браслетов-амулетов, и прошептала она тайное имя Смерти Всеведущей. Враз удлинились рога черного платка. Выросла на стене тень четырехкрылая, и прошел по избе холод мертвенный. Смиренно Веда поклонилась той тени и шепотом разрешения спросила. Дрогнула тень — разрешила.       Принялась Веда над Мургой наговоры прощальные шептать. Задымился веничек сухой полыни, и окурила ведунья Мургу с головы до пят, как было положено по хвальскому обычаю.       — Слушай, Мурга, хвальский сын. Принимает тебя Всеведущая будто сына родного — в покой великий. Уходишь ты за Лес жизни, как каждый из нас уйдет. Как было и будет. Цок!       — Цок-цок, — повторили старухи-плакальщицы.       Вошли в избу хвалы, подхватили на плечи настил с покойным и понесли на улицу. А там весна гремела ручьями, игралась в теплых лучах солнца, и звонкоголосые птицы оглушали радостным пением. Чернела ожившая земля, соками наполняясь, и дышалось иначе. Легче. Свободнее. В такую пору свадьбу праздновать бы да хвалят маленьких встречать, но не дремлет Смерть — не вечны хвалы. Пошли провожать мертвого Мургу всем миром.       Плакали родные, плакали неустанные старухи-плакальщицы, растягиваясь в своем надрывном плаче. Шел в толпе маленький Смета. Мал он был, да умом остер. Видел он, как несут деда на руках, и вроде знал — умер дедушка, а вроде и не понимал — как так умер? Ведь будто уснул. Не более.

Ой же Смерть Всеведущая, Ой же Смерть Трехликая! Ты прими усопшего, Будто сына родного! Ой же смерть Всеведущая, Ой же Четырехкрылая! С Мургой мы прощаемся, Уж и ты прости его.

      Вынесли Мургу на луг ритуальный, уложили на краду, горкой выложенную. Рядом пылали костры. Все чадили дымом да трещали. Цок-цок. Пошла Веда к огню и принялась вновь наговаривать. С последним словом подожгла она факел и, взведя серп к краде, прокричала:       — Хвалы взывают к тебе, о великая Мора. К тебе, Смерть Всеведущая. Прощаемся мы с мужем добрым, с сыном ласковым. Прими его, разверзнув крылья. Прими его, назвав по имени. Прими его, как всех нас примешь. Как было и будет! Цок!       — Цок! — хором грянуло племя.       — Стойте! — раздался громкий крик.       Оглянулись удивленные хвалы и молча расступились. Бежал через толпу старый Олло, сжимая в руке белую ленту. Старейшины встрепенулись и на Веду с тревогой посмотрели, но ведунья взмахнула рукой — позволила Олло к мертвому Мурге подойти.       — Передай! Передай, Море, — шептал Олло, склонившись над мертвым. На холодную ладонь Мурги намотал он белую ленту и еще пуще взмолился: — Попроси, чтобы простила. Если не меня, то хотя бы его. А если злится еще, то пусть меня накажет. Меня!       — Олло! — требовательно одернула Веда, и старик, сжав холодную ладонь мертвого Мурги, отошел в сторону.       Враз занялся погребальный костер. Окутали краду языки пламени, султан искр и дыма взметнулся ввысь. Потонул в трескучем жаре мертвый. Скрылся навеки от племени, в котором жил и умер. Прикрыв глаза, возвела Веда руки и цокнула.       — Прими, Мора, Мургу! Цок-цок.       — Прощай, Мурга! Прощай. Мурга, Мурга, Мурга! — кричали хвалы.       — А почему сжигают дедушку? — спрашивал маленький Смета.       — Осыпется он прахом в землю, а очнется уж в Лесу жизни, — отвечала Веда.       — А почему все имя деда повторяют?       — У всего есть имя. У каждой вещи, Смета, — поясняла Веда, задумчиво глядя на пламя. — Сокрыта в имени каждого сила Всеведущей. Нельзя без имени войти в Лес жизни, Смета, потому и повторяют — чтобы не забыл.       — Почему Олло дал дедушке белую ленту?       — Провинился он перед Смертью. Теперь прощение вымаливает.       — А почему?..       Строго посмотрела Веда на Смету. Будто не своими глазами, а уж как прищурилась — холодок по спине пробежал. Смолк Смета от страха, хотя вопросы так и жглись в груди. Молча смотрел он на погребальный костер и про себя тоже деда именем называл.

***

      Весна!       Долго ждали тепла хвалы и теперь выходили из изб погреться. Вылезали неохотно, осторожно — словно первые листочки на деревьях и кустах, а как чуяли тепло, так распускались, подставляясь солнцу и свету дневному. Радовались старики, что дожили до Долгой весны. Радовались молодые — миловались, любовались. Гуляла Корса под руку с Римом и все ладонь его зажившую поглаживала. Ходил по улицам Свирид, а гуськом за ним девки хвальские. Пришли в племя охотники со становья — дичи принесли, а сами тайком приглядывались к желторотым мальчишкам. Предстояло отобрать некоторых на Первую охоту, и мудрые старейшины подсказывали, кого взять.       Вышел на улицу и Олло, сел под деревце во дворе и в небо поглядел. Струились по раскидистым ветвям белые ленты. Где-то висели колокольчики. Чуть подует ветер, так и перельется дерево звоном серебристым. Ладно! Уложил Олло на колени цимбалы, хвальскими узорами расписанные, и принялся играть. Забегали молоточки по струнам звонким, и с песней задорной пронеслись мимо его дома мальчишки. Дрались, толкались, озорничали, приплясывали.       Отделился вдруг от них маленький Смета и встал у забора. Заслушался, загляделся. Все вспоминал: и дедовы проводы, и белую ленту, и то, что Веда сказала — наказан Олло самой Всеведущей. Как так? За что?       — Здравствуй, дедушка Олло. — Приблизился к лавке Смета, и песня прервалась.       — Здравствуй, Смета.       Олло улыбнулся. Добродушно скривились его белые кустистые брови, но в глазах старика увидал Смета печаль. Вдруг глянул он на цимбалы. Каких только дудочек да струночек у Олло не было! На всем умел играть, а лучше всего на цимбалах. И ведь во всем племени знали — Олло ведает много песен, да таких славных, что едва заслышишь, так будто и душа радуется.       — Нравится? — спросил Олло, проведя рукой по струнам.       — Нравится. И песни. И слова. Хорошо от них!       Не удержался Смета. Поближе подошел и с любопытством колки потрогал. Провел пальчиками по нарисованным узорам, а, обнаглев, струну дернул. Послушно отозвалась струна. Тронул Смета обитые кожей молоточки и подивился — все представить не мог, как так песня получается.       Налетел ветер. Затрепетали белые ленты на деревце. Зазвенели колокольчики, и Олло слегка голову повернул — прислушался.       — Почему на дереве столько лент? — спросил Смета.       — Секрет, — ответил Олло, задрав голову седую.       — А почему ты вложил белую ленту в руку моего дедушки?       — Секрет.       — А откуда ты знаешь столько песен? — в третий раз спросил Смета.       Дрогнула невидимая струна внутри Олло. Отозвалась. Будто спеть запросилась — рассказать обо всем. Вновь затрепетали, захлопали ленты белые, словно добрая сотня крыльев, и отложил Олло молоточки с цимбалами в сторону.       — Обещай мне, Смета, что никому не расскажешь, что я тебе сейчас поведаю?       — Тайна? — понял Смета.       — Тайна, — подтвердил Олло.       И хоть мал был Смета, почуял — что-то важное ему скажут. Положил он руку на сердце, как взрослые хвалы делали, и сказал:       — Обещаю, Олло!       — Слушай же, Смета. Давным давно...