Песня
23 апреля 2020 г., 22:56
***
Когда был Олло мальчишкой, услыхал он голос. Отступил в ту пору Холод от земель хвальских, покрылись поля коркой ледяной, и вместе с ветром полилась песня красивая. Никогда такой Олло прежде не слыхивал, а уж на гуслях он уже тогда играл да так, что ни стар ни млад устоять не мог. Спрашивал Олло у всех о песне этой, но будто бы никто и не слышал, а песня лилась, лилась, извивалась, опутывала, звала за собой. Пораженный Олло все пытался повторить, а то и вторым голосом подстраивался, и с каждым звуком все больше ему хотелось увидеть, кто таков этот умелец. В один день, подхватил Олло гусли и побежал на голос. Пропадала песня, но вдруг налетал ветер, и вновь слышался настойчивый зов. Увела песня от племени. Привела на луг, снегом припорошенный. На холмике небольшом сидел юноша. Косы его были длинными, аж по земле змеями вились, а от лент белых на концах еще длинней казались. Наряд диковинный переливался на свету, а то и вовсе растворялся дымкой. В руках держал юноша дудочку и играл на ней искусно. Только и бегали пальцы по отверстиям вырезанным, только и лилась песня скорая. Заслушался Олло. Вспомнил, что не пустой пришел и, тут же усевшись, свои гусли на колени уложил. Подыграл он дудочке. Обдало его ветром холодным. Рассердился будто юноша с холмика, но ничего не сказал. Только прищурил глаза янтарные. Вдруг сыграл он мотив причудливый и, улыбнувшись, ждать стал — вызов бросил. Пробежали руки по струнам — ответил Олло своей песней. Колкой, задорной, так бы в пляс и пуститься, но неизвестного юношу она не обрадовала. Нахмурился он, да так что заволокло небо тучами и ветер стал холоднее. Стал он отвечать своей песней. Недовольной, брыкучей. Едва дождался Олло конца, стал подыгрывать, мягко и радостно, а небо того больше посмурнело. Свинцом налилось. Дудочка совсем уж грозно заиграла. Грянул гром. Иной бы хвал испугался, а Олло нет. Ловко он бил по струнам, с громом тем в один голос сливаясь, да вдруг обдало Олло снегом — юноша, осерчав, осыпал. Брови нахмурил, хмыкнул и вдруг растаял в воздухе. Остались после него лишь следы на снегу, да песня, которую Олло слышал в каждом дуновении ветра. А еще восторг и изумление.***
Не попадался тот юноша среди племени хвальского. Понял Олло — странник он. Все поглядывал в поле, все к ветру прислушивался, и в один из дней ветер подул иначе. Загудел у порога, каждую щель обдувая. Позвал за собой. Олло это почувствовал. Сердцем, душой. Не задумываясь, бросился он с гуслями в поле, к заветному холму. На холме луговом пусто было, только вился снег поземкой, но Олло чуял — не так все. Уселся он прямо на землю, подобрав ноги, и вдарил по струнам. Играл он ту песню дивную, что от юноши неизвестного услышал. Да только гусли — не дудочка. Разрослась та песня подголосками, преобразилась, еще краше стала. — Как ты это делаешь, хвальский сын? Поднял Олло глаза и улыбнулся — стоял перед ним юноша. Трепал ветер его одеяние полупрозрачное, обдавал холодом, морозом, да вдруг теплом. — Как?! — требовал он ответа. Олло услужливо гусли подставил. Провел пытливый юноша рукой по струнам, и... Ничего. Прошла его рука сквозь струны, будто сквозь воду. Изумились оба. Вновь юноша провел рукой. Еще. И еще раз. Да только ни звука не вышло. Не дрогнули струны. — Забавно. — Олло удивленно затылок почесал. — Забавно?! Решил меня дурачить, хвальский сын? — Что ты! Я просто в первый раз такое вижу. Обычно у всех получается... Олло даже по струнам пробежался — проверил. Нет. Звенели гусли. В его руках. — Неумехой меня называешь? — Хотел бы я быть таким неумехой, — признался Олло и за щеку ухватился. Будто ударили его — поднявшийся снег больно засек по лицу. Стал сильнее ветер. — Да знаешь ты, кто перед тобой стоит, хвальский сын? — Кто же? Скажи мне. Прошу... Постой! — взмолился Олло, но юноша лишь одарил его сердитым взглядом. Исчез он, как и в прошлый раз — растаял дымкой и улетел вместе с ветром. Тогда понял Олло, кто таков этот умелец. Каждый хвал знал, кто он. Хвалы верили... У сына Неба, славного Ветра — сотня крыльев. Как растает дымкой, так никому его и не поймать. Разносит Ветер молву да песни по воздуху, несет семя цветов, трав, деревьев, гонит облака в далекие края, будто пастух великое стадо. Капризен он. И с ног сбить может, а может ласково голову потрепать. Нравятся ему запахи, звуки, а еще безделушки, которыми погреметь можно. Грозен Ветер, но и милостив. Ветер... И как раньше не догадался! Улыбался Олло, обнявшись со своими гуслями. Глупо и радостно. Ласково он поводил рукой по струнам, и послушно отзывались они мелодичным созвучием. Самого Ветра повстречал! Шальной он. Озорной, сердитый, бесплотный. Красив. Глаза его янтарем переливаются, но еще краше песни его, чарующие и прекрасные. Поймать бы Ветра, расспросить о тех песнях, но как поймать стокрылого? Позвать только! Но сколько бы Олло не зазывал, не отзывался ему никто. Ни на следующий день, ни на следующий за ним. Осерчал уж больно Ветер. Обиделся, но не отчаивался Олло. Будто знал — встретятся они еще. А к тому времени он уж придумает, как Ветру на струнах сыграть.***
Нашелся ответ спустя несколько зим, долгих и холодных. Хрустел морозом снег под ногами, и тьма стояла кромешная. Шел Олло по полю и тащил на себе сани. Все продумал. Все удумал. Взял дров и хвороста, гусли свои родные, еды, хлеба. Три рубахи шерстяные на себя надел, а поверх тулупа объемного — шкуру лисью. Возмужал Олло. Вытянулся, плечи расправил, будто орел вольный. Добыл он себе накидку хвальскую — прошел обряд Первой охоты. Мог теперь себя охотником, мужчиной звать, ибо познал он смерть, как должно было в племени, но... Даже там, в лесу, на своей Первой охоте, помнил он песни Ветра. Самого Ветра не забывал ни на миг. Взобрался Олло на холм. С потугой заскрипели сани. Оглобли грузные все руки оттягивали, но лишь улыбался Олло и шел вперед. Как остановился, навес незамысловатый соорудил, сани загнал под него, а поодаль разжег костер. Занялся хворост высушенный. Подкинул Олло поленьев и туда же бросил венички трав душистых. Пошел запах чудный по земле, и будто ветер шевельнулся. Уселся Олло поскорее в сани, уложил гусли на колени и заиграл, да так, чтобы песню его в каждом углу слышно стало. Звон — пробежали руки по струнам. Звон — затрепетали, загремели. Звон — протяжная песня началась и запел Олло:Когда гремит гроза, И бьются с ревом волны, Печаль в твоих глазах, А голос грусти полон. Когда идут дожди, Не утихает гомон, И в шуме этом ты. Твой голос мне знакомый. Гой ты, Ветер! Гой ты, светлый! Гой ты, Ветер. Гой! Услышь же голос мой Ах....
Когда стихает все, И облака недвижны. На небе лунный серп, И слабый голос слышно. Когда на небе тишь, И ярко солнце светит, Я знаю, ты не спишь. Ведь ты — стокрылый Ветер. Гой ты, Ветер, Гой ты, смелый! Гой ты, Ветер, гой! Ох! Спой же ты со мной. Ах...
Пронесся над землей гул, и озарила лицо Олло улыбка. Скрипнул снег неподалеку, и в свете костра мелькнул уже знакомый ему Ветер. Пришел! Отозвался! Не изменился он ничуть. Все также переливался на его плечах наряд диковинный. Все также сияли его глаза янтарем. Все также сжимал он в руках дудочку, и вились по его плечам косы, белыми лентами подвязанные. — Знал, что ты придешь! — обрадовался Олло, а Ветер лишь повел бровью да зло на гусли ненавистные посмотрел. — Опять меня будешь дурить, хвальский сын? — Нет. Прошу тебя... — Отложив гусли, поднялся Олло и поклонился Ветру в ноги. — Уж сколько лун, зим прошло, я все о твоих песнях думал. Не слыхивал никогда таких. Лишь у тебя одного! Обучи меня, славный Ветер. Прости коль чем тебя обидел тогда. Не со зла, а по незнанию. Что хочешь с меня возьми, только выучи! Склонившись, протянул Олло ладони распростертые — всего себя предложил. Поглядел на те ладони Ветер и нос поморщил. — Я чую на твоих руках смерть, хвальский сын. Кого убил? — спросил он строго. — Лиса, — признался Олло и пригладил пушистый мех на своих плечах. — Долго он от меня бегал, но как видишь, поймал я его. Убил по всем правилам Первой охоты. Теперь он со мной, а когда придет время, со мной и за Лес жизни отправится. Понравился ответ Ветру. Оправив свой наряд диковинный, выдул он в снегу сидение и сел к огню поближе. Кинул Олло в пламя душистых трав. Вспыхнули они, ароматом по воздуху разойдясь. Вспыхнула и довольная улыбка на лице Ветра. Подставил он острый подбородок к огню, и в глазах его потеплело. — Не все я песни знаю, — погодя ответил он. — Твоих не знаю. Не смог я твоих струн коснуться. И не смогу. Слишком тяжелые они для меня... — Тяжелые?! Видал я, как ты однажды целую соломенную крышу с дома сорвал! — То крыша! — фыркул Ветер. — На нее просто сил понадобилось. А тут струна тонкая. — А меня ты коснуться можешь? — спросил Олло и ахнул. Моргнуть не успел, а оказался Ветер подле него и уже ладонь свою тянул. Коснулся его руки Олло. — Могу вас, хвалов, касаться. А струн твоих не могу. Будто только и хотел тех слов услышать! Засуетился вдруг Олло. Уселся он на сани, уложил гусли и, посмотрев на Ветра, решительно сказал: — Садись за мной. Попробовать кое-что хочу! Перелился Ветер дымкой от недоверия, но, так и быть, уселся позади. Положил Олло руки Ветра на свои, и Ветер изумился — догадался, что простой хвал удумал. Стал Олло играть. Чуял он, как давят пальцы Ветра на его пальцы, и послушно дергал струны нужные. Не сразу, но приноровился Ветер. Получаться стало, и хотя играл не он сам, но звучала его песня, пусть и чужими руками сыгранная. Улыбался Олло. Доволен был. Жался к нему Ветер, и не замечали оба, как вкруг них вихрь поднялся. Пошел ветер пургой, кольцами. Поднялись в небо и снег, и искры, и огонь. — Не бойся. — А я и не боюсь! — признался Олло, и с гуслей последний звук слетел. Долго молчал Ветер. Молчал и Олло. Эхом кружились по лугу звуки и песня, а еще довольство неподдельное. Переместился Ветер, через огонь перелетев. Задумчиво глаза прикрыл, приосанился. Все дергал он пальцами, будто по струнам до сих пор играл. Понравилось ему. По-другому струны звучали. Не так как дудочка. — Скажи мне, Ветер... Научишь ли меня своим песням? — Не просил меня никто прежде из хвалов о подобном, — тяжело вздохнул он. — Научил бы я тебя, но не смогу усидеть на одном месте, хвальский сын. Для меня это смерти подобно, — объяснил Ветер. — Я пойду за тобой, куда скажешь. — Не угонишься. — Я буду стараться. — Погибнуть можешь, — стращал Ветер, но Олло уж решился. С мольбой смотрел он, и от взгляда просительного мягчел Ветер. — Я уже охотник. Я взрослый муж. Я знаю смерть. — Не испугаешься, что рядом сам Ветер? Даже если облик свой истинный приму? — Не испугаюсь. А коль что случится: моя жизнь — в твоих руках, — храбро сказал Олло. Погодя кивнул Ветер — согласился. Провел он ногтем по ладони, и зазмеилась струйка черной крови по пальцам. Изумленный Олло достал нож и, пустив себе кровь, скрепил уговор. Сговорились! Научит! Сам Ветер! Убежал радостный Олло в племя, в избу родную. В суму свою только хлеба положил. Завернул гусли в мешок, перекинул через плечо. Простился с родными, попросив лихом не поминать, и ушел. Пошли они с Ветром рука об руку, в те края, в которые редкий хвал хаживал. И хотя грозился Ветер улететь на своих крыльях далеко-далеко, не улетал. Все подле Олло вертелся, все за собой его вел, и шел Олло за ним след в след, не отставая.
