Белая лента

***

      Хвалы верили...       В Лесу Жизни течет вечная жизнь. Живут там боги и те, кто среди смертных свое отжил. То угодья Моры Всеведущей — Смерти самой. Есть в Лесу Жизни особенное древо, и бережет его Всеведущая как зеницу ока. Все под кроной высокой бродит, и ни на миг не засыпают ее три лика. Хоть одно да смотрит: в прошлое, настоящее или грядущее. Растут на том древе семена да не простые. На каждом из них имя хвальское, самой Всеведущей данное. Как падает семя в землю, так умирает хвал среди живых, и приходит он в Лес Жизни, вместо именного семени.       Прилетел к тому древу Ветер. Растаяв в воздухе, стал он невидимым и тихо подкрался к могучим корням, торчащим коленцами в разные стороны. Не спала Мора. Грозно торчали ее черные рога. Пристально смотрели в стороны три лика. Куталась Мора в четыре огромных крыла, а порой поднималась на свои лапы сорочьи и прохаживалась под кроной древа высокого. Трещали рядом ее вечные прислужницы, сороки белобокие, и все раскланивались перед своей владычицей.       Спрятался Ветер в ветвях. Погодя достал свою дудочку и стал играть колыбельную, да такую — что весь свет бы убаюкал. Насторожилась Мора. Вскинула свои крылья и по сторонам огляделась, но вдруг закрылись глаза, что грядущее видели. Закрылись и те, что настоящее ведали. Закрылись и последние, что все в прошлое смотрели, и улеглась Мора на землю, сном сраженная. Присмирели и сороки трещавшие, опустив черные клювы, и лишь тогда стихла песня Ветра удалого.       Бросился он заветное семя искать. Отыскал! Само его позвало. Окрыленный, счастливый кинулся Ветер сломя голову прочь из Леса Жизни и все нарадоваться не мог — теперь не упадет семя именное с древа, не умрет Олло. Будет вечно жить, будут они вечность вместе. И не в Лесу Жизни, а среди живых!       Летел Ветер к острову чудному, все на своем пути сметая. Пригнул деревья к земле, волны вздыбил, пылью закружил. Прилетел он к Олло и скорее рассказал ему обо всем.       — Держи! Вот то семя заветное. — Вложил Ветер в руку Олло семя с орех величиной и крепко ладонь зажал. — Спрячь далеко. А хочешь здесь в землю посадим? Будет расти. Будут птицы на нем гнезда вить и песни петь! — засмеялся Ветер и, вскочив, кругом пролетел. — И мы вместе с ними. А, Олло!       — Значит, и вправду вместе будем?       Не верил, а Ветер не утихал. Рядом так и плясал от радости. Схватил свою дудочку да стал играть, что на ум придет.       — Вместе! Вместе, вместе спелись песни. Ой, какие вести! — пропел Ветер и тут же на Олло налетел.       Вместе! Крепко прижал Олло его к себе и не отпускал. Тоже смеялся. Не нужна была ему жизнь вечная, но все же радовался он, что вместе они по земле бродить будут. Не придется Ветру его в Лесу Жизни разыскивать, да скукой тяготиться. Не будет Ветра тоска мучить. Не будет он вечно одинок.       От радости путался Олло в косах длинных, целовал, ласкал. Так бы и спел от счастья необъятного. Так бы и закричал на весь свет, по цимбалам вдарив.       Вдруг всколыхнулся сад диковинный. Осыпались деревья цветом белым. Пестрые птицы заголосили оголтело, и рыбы цветные заплескались в озерце. Покрыл землю треск несусветный. Испуганно огляделся Ветер. Цок-цок — кричала туча, над островом нависшая. Цок-цок — хлопали крылья сине-черные. Цок-цок — летела стая птиц, рассерженных и злых. Белобоких. Черноголовых.       Едва успел Ветер змеем обратиться и Олло собой прикрыть, как ринулись на него сороки. Тьма их была непросветная. Стали клевать черными как уголь клювами. Все норовили в глаза угодить да крылья растрепать. Пытался их сбить Ветер сильными потоками, закружить, сдуть, да оборачивались их крылья руками девичьими, головы черные — головами человеческими, в черные платки повязанные, и крепко держались девы-птицы за змея огромного. Толкался Олло. Сражался, из сапога нож достав, в стороны оттаскивал, а, глядя на черные платки, думал: девы злые — вылитые Веды, вылитые ведуньи хвальские.       Шипели, трещали они. Щелкал их Ветер хвостом, все старался крыльями откинуть, сдуть. Улететь бы! Да много их. Все к земле тянули. Один бы сбежал Ветер, но без Олло никуда он улетать не собирался. На помощь ему пестрые птицы бросились, да пообломали им крылышки, головы посворачивали. И все цокот, цокот, цокот...       Вдруг притихли злые девы-сороки и в стороны расступились. Явилась сама Мора. Огромная, страшенная, сердитая. Ступила она на траву, и пожухла та трава. Посмотрела на озерцо, и всплыли брюшками кверху рыбы, в миг погибшие. Грозно обернулась Мора к Ветру и вскинула крылья огромные.       — Не дам! — заклокотал Ветер утробою, вкруг Олло кольцами скрутившись.       Попытался он потоком Мору опрокинуть, да не смог. Сильна была Мора. Сильнее многих среди богов хвальских. Лишь сжала она руку в кулак, и застонал Ветер, к земле припав. Скрутила его боль. Потрепали его сороки. Всю морду исполосовали, гриву пощипали, но все жал Ветер Олло в кольцо и собой прикрывал.       — Думал, сын Неба, не узнаю? Ведаю! Что сотворил, творишь и сотворишь!       — Мой он. Мой!       — Не твой! — прокричали хором все три лика Моровых, и девы-сороки грозно зацокали языками. — Не тебе даны дети хвальские! Лишь мне и Прародительнице, и не люблю, когда порядок этот нарушают.       — Отдай его, — взмолился Ветер. — Ужели тебе не все равно, кто из хвалов умрет, а кто нет? Прошу! Отдай одного мне. Всего одного!       — Коль решил что взять, так нужно в обмен что-то дать. — Повела Мора рогами черными. Прищурилась лукаво и крылом хлопнула.       — Возьми, что хочешь! — залепетал Ветер. — Все отдам! Но даруй ему жизнь вечную...       Долго молчала Мора. Окружали ее девы, с сороками перемешавшиеся. Все ждали слова, а Мора только пытливо смотрела, лики свои в стороны разные оборачивая. То на Ветра она глядела, то глядела, как жмется Олло к змею серебристому. Как прижимает к его ране рукав рубахи, любовно кровь стирая. Кривилась оттого Мора. Попрал Ветер все порядки и сына хвальского туда же утянул. Не положено! Не положено. Не положено...       — Раз так хочешь, сын Неба, дарую ему жизнь вечную.       Вздохнул облегченно Ветер и благодарно голову склонил, но тут обернулся к нему первый лик Моры.       — Заберу я у тебя имя, за то что в прошлом было. И не сможет тебя более никто призвать!       Обернулся другой лик.       — Заберу я у тебя тело, за то что в настоящем происходит. И не сможешь ты более плотью обрасти.       — Не будете вы вместе! Таково ваше грядущее, — сказал последний лик Моры.       Стремглав подлетела она к змею огромному. Бросился ей наперерез Олло, громко закричав, но прикрыл его собой Ветер. Только и успел Олло в последний раз в глаза янтарные посмотреть. Хлопнула Мора ладонью по носу змея, и вдруг осыпался он чешуйками. Налетели на них сороки белобокие и все сожрали, ничего не оставив. Завыл Олло. На колени пал. Ничего от Ветра не осталось!       — А ты, хвальский сын, теперь радуйся своей жизни вечной, — грянула Мора хором голосов. — Помни, чем для тебя сам сын Неба пожертвовал!       — Не того он хотел. Не того!       — Ведаю, чего он хотел. Ведаю, чего ты хотел, хочешь и всю жизнь свою хотеть будешь.       — Отмени все! Верни, как было. Прошу! Вот это семя. Возьми!       — Нет. Сам Ветер того попросил. Сам Ветер преступление сотворил! Сам за него и поплатился, — цокнула Мора языком, и сороки хором за ней. — Негоже даже богам лезть туда, где нет их власти! А ты... Жмешь в руке семя с древа? Будет тебе память вечная, о том как из-за Ветра на жизнь вечную обрекся. Возненавидишь ты его. — Подхватила Мора Олло за шкирку как щенка да над землей приподняла. — Верну тебя в племя хвальское. Будешь смотреть, как текут сотни жизней подле тебя. Возненавидишь тогда сына Неба. Сам от него и отречешься. Не положено мужу с мужем быть.       — Не возненавижу! — заговорил Олло, сквозь слезы. — Люблю его. Все равно. И любовь моя сильна. Даже смерти сильнее.       — Упрямишься?! — сверкнула гневными глазами Мора. — Упрямься. Ведаю, что было. Ведаю, что случается. Ведаю, что грядет. Будешь страдать от своей любви. И он заодно!       Взмахнула Мора крыльями огромными и вознеслась в небо. Полетели за ней сороки послушные, а после по земле, по волнам, пополз и Ветер. Бесплотный, невидимый, побитый да безымянный.

***

      — Так и вышло, Смета... — сказал Олло, низко склонив голову. Сидел Смета рядом и плакал навзрыд. Утирал слезы, а они снова и снова на глаза наворачивались. — Наказала нас Мора Всеведущая. Лишился Ветер своего тела плотного, имени тайного и нынче не может ко мне прийти ни в облике человеческом, ни змеем крылатым. Из-за меня. А я... — смолк Олло. Сжался у него ком в горле. Сердце кровью облилось. — Нет моего семени-имени в Лесу Жизни, а значит, и умереть не могу. Так и живу век в одиночестве. Только песнями и спасаюсь.       — А Ветер? — шмыгнул носом Смета. — Неужели никто имени его не запомнил? Неужели даже Веда не знает?       — Служит Веда Всеведущей. Раз одна сказала «нет такого имени», значит для другой его нет. И для остальных также! — Олло рукой махнул да головой качнул.       — А ты, Олло. Ужели и ты забыл?       Глядел Смета пытливо, и все умолял, просил сказать, что хоть кто-то имя Ветра помнит. Но ведь не может быть так, что все о том забыли!       — Не забыл, — проговорил Олло. Плечи расправил, улыбнулся сквозь мысли горькие. — И все это имя повторяют, едва меня завидят. Сами не знают кого, кличут! Зовут-то меня не Олло. Не мое имя, а его — Ветра стокрылого. Взял я и так назвался, чтобы у всех на устах его имя было! Ты погодя забудешь, что так Ветра звали. Не знаю, как Море это удается, но, поверь, забудешь. А все равно: как меня увидишь, так и позовешь его по имени тайному.       — А семя?       Улыбнулся Олло. Ласково пригладил ствол деревца, под которым сидел, и в ответ взметнулись от налетевшего ветра ленты белые.       — Видишь. Не простое это деревце, — протянул Олло. — Выросло оно из семени, Ветром принесенного. Повязал я на деревце лент белых, чтобы Ветер мне показывался. Каждые Зимние проводы новые повязываю. Улетает Ветер, да недалеко. Боится меня оставить. Чую его, хоть и не вижу. Каждый раз, как умрет кто из хвалов, прошу я Мору простить нас, позволить хоть ненадолго увидеться. Но не слышит она.       Задрал Олло голову и вдруг преобразился. Увидел Смета на мгновение перед собой не старика седовласого, а юношу с темно-рыжей головой, со взглядом вдохновленным, с лисьей хвальской накидкой на плечах да над морем на самом Ветре летящего. Исчезло видение. Вновь состарился Олло и с грустью по цимбалам рукой провел.       — Знал бы ты, Смета... — отозвались натянутые струны. — Тяжело хвалу вечность вековать. Всех своих похоронил и не своих тоже. Вижу я, как текут жизни рядом, и лишь его одного не вижу. Хотел бы увидеть Ветра, к груди прижать. Голос его человеческий услышать, спеть с ним песню дивную. — Смолк Олло, прикрыв глаза, и ласково Смету по голове потрепал. — Не понять тебе пока, Смета. Мал еще. Иди уж. И помни — обещал ты мне молчать.       Обещал!       Бежал Смета до дома, только пятки и сверкали. Плакал он да горько так. Несправедливым ему казалось. Ну как же так! За что была так жестока Мора? Что плохого сделали Ветер и Олло? Украли то семя, так ведь всего одно! Ведь готов был Ветер все отдать взамен, а Мора и взяла. Все! Почему? Неужели не могла чего другого потребовать. Милость проявить? Любящих не разлучать?       Вбежав в родную избу, схоронился Смета под покрывалом расшитым и заплакал. Горькие слезы по Олло и Ветру проливал. Злая Всеведущая! И хвалов забирает в Лес Жизни, и Олло с Ветром быть вместе не позволяет. А уж каких детей она нарожала на беду хвальскому племени? И Холода, и Злобу, и Хворь, и Голода. Злая! Злая Всеведущая. И ведь не расскажешь никому, что она сотворила! Дал ведь слово сердечное.       А с именем Олло хорошо придумал!       Каким именем, — вдруг подумал Смета и от ужаса глаза вылупил. Вскочил он поскорее с кровати. С потугой тяжелую крышку сундука, в углу стоящего, откинул, накопал лоскуток белый и выбежал во двор. Завязал он узелок на память на ветви куста раскидистого.       Пролетел ветер, всколыхнув и куст, и ветви, и ленту повязанную, и улыбнулся Смета. Почуял, как ласково его по голове пригладили. Невидимый кто-то. Со стоном вдруг полетел этот кто-то вдаль — туда, где цимбалы песней разливались. Где росло дерево, белыми лентами обвязанное. Садился этот кто-то рядом, клал невидимую голову на плечо дорогое и еле слышно пел с тем, кто его единственный и слышал.

Ой, расправь ты крылья сильные В память обо мне. И пропой ты песни дивные В память обо мне. Повяжу я ленту белую В память о тебе. И спою я песню верную В память о тебе. Пробегись по саду дивному В память обо мне. Милым Олло воплотись же ты И вернись ко мне.