Ведьминские штучки

В далекие времена, когда корабли были деревянными, а люди в них — железными, меня звали Мэри Рид. Мною овладела жажда к перемене мест, и я оказалась на борту славного двухмачтового парусника под названием «Белый медведь», отправляющегося в Вест-Индию. Я тогда увлекалась разными чудесами трансформации и гипноза, которым обучил меня индийский мудрец по имени Кундалини Рамана, и во время плавания они меня не раз выручали. Позже я читала рассуждения господина Дефо о том, как отважная англичанка Мэри Рид месяцами притворялась мальчиком-юнгой, и никто ничего не заподозрил, но воспринимать такую ахинею всерьез очень сложно. Подозреваю, что и сам Даниэль не очень верил в собственные басни, но иного объяснения у него не было — он был рассудительный парень из времен, когда в магию верить было уже немодно. Что меня полностью устраивало. Благодаря гипнозу, который я использовала, чтобы навести мосты с командой, мы благополучно пересекли неспокойный Атлантический океан. За всю дорогу у меня не было никаких недоразумений. Увы, до Карибских островов «Белый медведь» не добрался — его взяли на абордаж буйные английские пираты. От встречи с этими идиотами у меня остались какие-то смутные воспоминания — что-то такое, что я сказала им в пылу битвы, заставило их сторониться меня и даже снабдить отдельным шлюпом с запасом еды и питья. Захваченный бриг они, конечно, забрали себе: так далеко их гуманизм не простирался. Много лет прошло с тех пор, но, насколько мне помнится, управлять кораблем с головорезами было намного легче, чем летним лагерем с современными оболтусами. Впрочем, я им и не управляла — смотрела на процесс со стороны. А вот Ольге, как вижу, приходилось нелегко. Опять Ольга… Чего греха таить, в последнее время я часто о ней думала. После концерта мы не разговаривали: она, наверное, смущалась, а я… я не была уверена, что мне понравилось то помутнение рассудка, которое я испытала от ее мимолетного поцелуя. Нет, серьезно, в прошлом меня целовали мужчины, женщины и потусторонние существа с половыми признаками, а также без них, и я всегда сохраняла контроль над происходящим. Но не в тот раз. И меня это беспокоило. Поэтому, когда я увидела в окно (случайно выглядывала, без всякой задней мысли), что в сторону медпункта направляется та, чей образ не давал мне покоя несколько дней, то ощущения были… странными. Я даже не сразу поняла, что чувствую, пока не сообразила, что это: тревога? Опаска? Страх? Вот уж ерунда. Я пировала с Бичом Божьим и давала советы Долгорукому, прорубалась сквозь джунгли навстречу Пернатому Змею и вела переговоры между пастушьими царями и истинной династией в Бубастисе. Все это было давно, но ни разу я не испытывала страха, ибо знала, что случится дальше — они все умрут, а я выйду победителем. Неужели что-то изменилось? Раздался легкий стук в дверь. Я отскочила от окна, словно на подоконнике сидела ядовитая змея, плюхнулась в кресло, уставилась в пространство и лениво проговорила: — Да-да, войдите! Ольга тоже чувствовала себя неловко. Она затворила за собой дверь и остановилась у порога, словно не решаясь идти дальше. Я изобразила удивленное гостеприимство и взмахнула руками: — Оленька, сердце мое, что ты смущаешься? Ми каса эс су каса, как говорят у нас в Аргентине, присаживайся, чувствуй себя свободно. Чаю? Впрочем, у меня его и нет. Воды? Эликсира молодости? Может, медицинского спирта? Я с усилием захлопнула рот, прервав этот поток ахинеи. Положительно, со мной творилось что-то не то. К счастью, вожатая не обратила на странный словесный понос никакого внимания, просто плюхнулась на кушетку, привалилась к спинке и изобразила гримасу, которую я поняла так: у меня все плохо, спасите! — Дай угадаю, — сказала я, повернувшись в кресле так, чтобы смотреть на девушку прямо, а не коситься, словно заговорщик. — У тебя разбежались по лесу пионеры, потерялись материальные ценности, малышня утонула в реке, а еще медсестра — сучка! — не желает выполнять свои обязанности и целыми днями сибаритствует в медпункте. Верно? — Хм… — сказала Ольга задумчиво, но я видела, что ее позабавила моя речь. — Давай подумаем… пока вроде бы никто не потерялся и не утонул, хотя насчет медсестры практически в точку. Завидую я ей, что сказать. — Зависть — плохое чувство, — проговорила я ангельским голоском. — Ничего, придет время, будешь и ты лежать целыми днями в гамаке и ничего не делать, никаких забот, сплошное удовольствие… — Откуда такие сведения? — хмыкнула Ольга. — В будущем подсмотрела. — На самом деле ничего я не смотрела, конечно, хотя уже привыкла к тому, что самые мои странные предсказания частенько сбывались. — О! — оживилась вожатая. — Если ты еще путешествуешь во времени, то можешь посмотреть, кто вчера сломал замок на кладовой, утащил оттуда банку краски и размалевал двенадцать метров забора? Скоро новая смена приезжает, а у нас не забор, а выставка абстрактного искусства с неприличными надписями. — И как знание виновника поможет тебе в борьбе с абстрактным искусством? — резонно поинтересовалась я. — Может, это вообще разные люди: один стащил, другой размалевал. По лицу Ольги я ясно видела, что на обе кандидатуры у нее есть вакансии; более того, обе они были, скорее всего, правильными. Но развивать эту тему я по очевидным причинам не стала, так что вожатая, посидев с нахмуренным лицом еще с минуту, сдалась: — Ладно! С забором мы что-нибудь сами придумаем, пара дней есть… Но все равно как меня все это утомило! Казалось бы, в летнем лагере положено отдыхать, но у меня он ассоциируется только с постоянными заботами и беготней. Неделя за неделей! Никакого покоя! Разве это справедливо? Я как раз собиралась сообщить ей словами классика, что справедливости нет ни на земле, ни выше, потому что это просто концепция, придуманная, чтобы натравливать друг на друга большие группы людей… но передумала. Очень уж по-детски обиженной выглядела сейчас сидевшая на кушетке Ольга: добавить шмыгающий нос и подобранные к подбородку коленки — и готова картина «Мам, там опять мальчишки обзываются!» Ладно, пожалуй, ее действительно все это достало. — Ну… — на секунду задумалась я, — ты могла бы… это просто предложение… ты могла бы отдыхать прямо здесь. Тут обычно тихо и спокойно, есть кушетка… я даже могла бы тебя подкармливать — иногда. Ольга бледно усмехнулась. — Перспектива скрываться от собственных воспитанников меня не особенно привлекает, Виол. А кроме того… Тут в дверь снова постучали. Я подскочила с кресла и метнулась к порогу, распахнула дверь, забаррикадировав собой проход, и не зря: на крыльце обнаружились две хмурые пионерки. — Извините пожалуйста, — прижимая руки к животу, проговорила невысокая девочка с желтым обручем в русых волосах, — мне бы если можно анальгина или чего-то такого… Очень мутит… — У нее… ну, эти дни, — зачем-то вполголоса сообщила вторая пионерка с ярко-синими волосами. Панк, что ли? — Сегодня очень сильно болит. Ну уж нет. У меня есть дела поважнее. — А с кем это вы разговариваете? — спросила я вкрадчиво, вычерчивая в воздухе нужную последовательность символов. — Здесь никого нет, дверь закрыта. Наверное, я куда-то ушла по своим делам. Лица девочек поскучнели, как всегда бывает при хорошо наведенном мороке. — Никого нет… — простонала русоволосая. — Блин, а вообще так нереально крутит! — И дверь закрыта, — подтвердила вторая. — Наверно, медсестра ушла куда-то. Я не стала дослушивать их диалог и просто закрыла дверь. Ольга неодобрительно глядела на меня с кушетки. — А как же клятва Гиппократа? Сначала я хотела сказать, что Гиппократ был тем еще барыгой, еще и довольно невежественным при этом, и клясться его именем — себя не уважать, но не стала. Вместо этого сделала таинственное лицо и проговорила: — Дай я ей обезболивающее, через три часа она напоролась бы в лесу на сук, не почувствовала боли и истекла кровью. А так — поболит и перестанет. «Не навреди», как говаривал твой любимый асклепиад. — Да ладно! — Ольга повелась на этот бред еще быстрее, чем в прошлый раз. Видимо, ее уважение к моим способностям росло не по дням, а по часам. — Черт, теперь я хочу тебя порасспрашивать про всякие интересные штуки, но… сюда будут продолжать приходить пациенты, а в моем домике меня найдут со своими проблемами очередные пионеры… Да и везде найдут, вообще-то. Она снова погрустнела, а меня вдруг осенило — а почему бы нам не устроить милый совместный пикник? Ольга права, мы с ней — девушки приметные и знаменитые… но ведь можно и изменить этот маленький недостаток? — А? — сказала вожатая, когда я изложила ей свою идею. — В каком смысле помолодеть? — В обыкновенном, — пояснила я. — Знаешь, как люди стареют — вот это примерно так же, но наоборот. Во-первых, надежно: никто тебя не узнает. Во-вторых, приятно: никакого груза ответственности. В-третьих, интересно же, разве нет? На пару часов сбросить десяток лет — кто еще может похвастаться таким подвигом? — Это что, ты только меня одну омолодить собралась? А сама? — запаниковала Ольга. Это выглядело так смешно и одновременно нелепо, что я чуть не рассмеялась. Ну да, наверняка у нее куча комплексов насчет молодой да ранней, цепкого специалиста на своем месте, которая в свои двадцать-сколько-то-там лет уже, считай, заведует лагерем… Но все равно забавно. — Я тоже буду, — успокоила я, ненароком взяв девушку за руку. — Куда ж ты без меня-то. Процесс, в общем, был отработан еще на Ульянке, только теперь его следовало реверсировать. Мы поочередно подышали в две стерильные бутылочки, которые я потом крепко запечатала и поставила в надежное место. Создали реперную точку, так сказать. После этого я проделала нехитрые манипуляции с зельем — без спирта, потому что растормаживать нас не требовалось — дала выпить половину Ольге, осушила мензурку сама и быстро произнесла то, что нужно было произнести. Тут все случилось куда скорее, чем в прошлый раз: зелье ведь не конструировало будущий облик человека, а сбрасывало его к уже когда-то существовавшему. Поэтому меньше, чем через минуту дело было сделано: вместо грозной и загадочной медсестры Виолы и донельзя серьезной Ольги Дмитриевны в кабинете обнаружились только две девчонки — одна с длинными черными волосами, другая — с длинными русыми. — Вот это да! — оценила мое превращение бывшая вожатая. Она подскочила к зеркалу и стала придирчиво разглядывать себя. Можно сказать, что она не так уж и изменилась: сузились бедра, почти исчезла роскошная грудь, но лицо сделалось куда более детским, и огромные зеленые глаза теперь бесстыдно притягивали взгляд. Пожалуй, ее бы в таком виде даже в первый отряд не взяли, но это и к лучшему: скорее примут за малолетнюю племянницу Ольги, чем за неё саму. А я… Я тоже подошла к зеркалу. Давненько не видела себя в такой форме: юная элегантная красавица средиземноморского типа с тяжелыми кольцами волос, разлетевшимися по плечам. Да, статью и объемами я теперь не могла похвастаться, но разноцветные глаза смотрели из зеркала весело, а это все, что имело значение. Хотя нет, было еще кое-что. — Твой халат, — хихикнула Ольга. Впрочем, теперь она тянула скорее на Олю, а то и на Оленьку. — Он едва пол не метет! Ты ведь тоже в росте потеряла. Она была права. Даже приосанившись, я оказалась на голову ниже себя прежней — но все еще заметно выше Оли. В любом случае, халат, колготки и туфли на высоком каблуке выдавали меня не хуже, чем парашют — Штирлица: выходить в таком виде наружу было никак нельзя. — О! — среагировала Оля, когда я вытащила из шкафа шуршащий пакет с одеждой. — Я даже не хочу знать, как все это у тебя оказалось, и откуда: наверняка за этим стоит какая-нибудь ужасная история, нарушающая сразу все правила нашего лагеря. — Совершенно не понимаю, о чем ты, — пробормотала я, роясь в бесформенном свертке. — Просто ко мне пионеры приходят в одежде, а убегают, сверкая пятками, уже без нее. Это очень удобно. Ага, вот! Я выудила довольно свежую белую рубашку, галстук, юбку и сандалии. Не забыла даже носовой платок. На пару часов сгодится. — Тебе не нужно обновить гардероб? — Нет, спасибо, — отозвалась Оля из-за спины, — рубашку я просто заправлю посильнее, на юбке ремешок хорошо затягивается, а по длине… да, чуть слишком, но сойдет. Я быстро переоделась. Все пришлось как раз впору, вот только дурацкий пионерский галстук никак не желал завязываться — неужели для этого нужно проходить какие-то специальные курсы? — Эх ты! — снова хихикнула Оля. После выпитого зелья ее настроение явно улучшилось. –Каждый пионер должен уметь повязывать галстук! Но ты пионерка только три минуты, поэтому сделаем тебе послабление. Стой ровно, я помогу. Она подошла совсем близко; меня окутал ее аромат. Сладковатый, но совсем не приторный — карамель или какой-то сироп? В любом случае, я точно знала, что он мне нравится. Нежные пальчики коснулись моей шеи и принялись за дело. Глаза мои невольно закрылись, и я подумала, что когда-то давно, в очень далекой юности, когда сердце билось точно так же — ритмично и сильно, и было совершенно ясно, что завтра я умру, — передо мной стояла очень похожая девушка, и ее руки гладили меня сверху вниз, от груди до живота, вниз по бедрам, потом снова вверх, между ними, сильнее и дальше… — Эй! — сказала Оля, когда мои руки сомкнулись у нее за шеей. — Виола, ты что… — Хвост, — сказала я, собирая вместе ее роскошные волосы. — Так ты будешь лучше смотреться: никто и никогда не видел легендарную Ольгу Дмитриевну с такой прической. В жизни всегда должно быть место экспериментам. Оля критически осмотрела нас обеих в зеркале. — Соглашусь, интересно получилось. Ну что, галстуки на месте, рубашки чистые, глаза горят. Идем гулять? — После вас! — сделала я приглашающий жест к двери. *** — Слушай, — сказала бывшая вожатая, а теперь вполне обыкновенная пионерка Оля. Мы неспешно фланировали в сторону пляжа, наслаждаясь летом, солнцем и ощущением какой-то взрывной, карнавальной свободы. Так, должно быть, чувствовал себя халиф Гарун аль-Рашид, гуляя по ночному Багдаду в одежде простолюдина. — А что с Электроником такое случилось, не знаешь? — А что с ним? — даже удивилась я. — Да вот сама понять пытаюсь, — пожала плечами Оля. — Просто раньше он все свободное от кружка кибернетиков время проводил с Женей — или хотя бы ошивался рядом с библиотекой. А теперь только с Шуриком везде появляется. Как-то сдружились они в последнее время, может, даже слишком… Значит, ты ничего об этом не слышала? — Подростки — они такие переменчивые, — сказала я с самым невинным видом. — Сегодня интересно одно, завтра другое… Не угадаешь. Оля подозрительно покосилась на меня, но ничего больше не сказала. Мы спустились к реке, но брандвахта мало подходила для безмятежного отдыха: рядом постоянно кто-то крутился или пробегал, и никакого уединения не получалось. Не то, чтобы я так уж хотела уединиться с Олей, ничего подобного… Неважно. Мы прогулялись еще немного влево, миновали пляж, где по причине обеденного времени никого не должно было быть, но где в отсутствие вожатой все купались как угорелые. Оля громко выдохнула и, такое впечатление, рефлекторно собралась гаркнуть: «А ну брысь из воды!», но я вовремя ухватила ее за руку и потащила дальше, где начинались заросли камыша, рогоза и прочего прибрежного кустарника. С треском пробравшись сквозь них и прошагав еще несколько минут, мы оказались на компактной изолированной полянке с отличным видом на реку. Пляжем этот лоскуток травы и песка назвать было сложно, но для двух девчонок здесь было вполне удобно. — А купальники-то мы забыли прихватить! — ахнула Оля, вытирая взмокшее лицо. — Сейчас приятно было бы искупаться. Виол, ты, это… не можешь их материализовать? — Нет, — честно призналась я. — Купальники не могу. И этот… комбайн с проигрывателем тоже не могу. Не верю я в них. Зато если нужно заставить кого-то из девчонок по соседству отдать нам свои — тут я могу поспособствовать. Бывшая вожатая только замахала руками: — Вечно ты со своим принуждением и манипуляциями… Обойдемся. — Что-то ты не очень возражала против моих манипуляций все предыдущие дни, когда они тебе очень даже помогали, — пробурчала я, спускаясь. Мы разулись, аккуратно поставили сандалии у воды и намочили ноги, спасаясь от пекла. Пришлось одолжить Оле носовой платок: сама я почти не ощущала жары. Уселись на самой кромке травы и песка в тени деревьев — так получался идеальный температурный баланс, да и с реки слегка поддувал ветерок. Хорошо… Может, и зря я так редко выбираюсь из своего медпункта. А особенно зря я это делаю в одиночестве. Давно можно было догадаться, что можно прихватить с собой Ольгу — в юном виде, как сейчас, или обыкновенном — и наслаждаться сразу двумя вещами: летом и ее компанией. Просто не нужно было с самого начала портить с ней отношения, и все могло быть иначе. Эх, где я такая умная была раньше? Что стоило сложить простенькое заклинание и посмотреть линии судьбы хотя бы на пару недель вперед… Нет, стоп. Не надо про будущее. — Слушай… — нерешительно начала Ольга, глядя на меня искоса и склонив голову так, что ее длинные волосы почти касались песка. — Давно хотела спросить: ты же на самом деле гораздо старше, чем выглядишь? Я только фыркнула, оценив иронию: сейчас-то я точно выглядела намного младше своего реального возраста, которого к тому же и не помнила точно: сбилась со счета еще при Кромвеле. — Нет, — не сдавалась вожатая. — Я понимаю, что мы обе сейчас выглядим как малолетние соплюшки, но… Скажем так: тебе гораздо больше лет, чем все вокруг считают? Это вообще-то заблуждение, что ведьмы и прочие слуги дьявола (а также он сам) не могут лгать. Глупости какие: это подразумевает наличие моральных норм, а они, в свою очередь — различение добра и зла, как в том переспелом яблоке, что съела когда-то одна глупая женщина. Что касается меня, то я более сходна с джиннами, которые не знакомы с этими глупыми европейскими концепциями, ибо появились на свет куда раньше. Но в данном случае мне расхотелось бросаться многозначительными намеками; почему бы и не ответить правдиво, раз мне это ничего не стоит? — Не знаю, что считают все вокруг, — улыбнулась я, — но Джордано Бруно я видела еще живым — вот как тебя. Оля, сразу видно, поверила. А как не поверить, когда в твоем лагере каждый день творится такое, что можно объяснить только вмешательством темных сил? — Ничего себе… Тогда извини, еще вопрос: а почему ты такая? — Какая? — не поняла я. Оля прищурила зеленые глаза. — Ну… — Эй, вы Ольгу Дмитриевну не видели? — чуть выше нашего импровизированного пляжа стояла Славя. От нее практически веяло ответственностью и правильностью закоренелой пай-девочки. — Видели совсем недавно, — сказала я чистую правду. Оля сохраняла серьезное лицо, но уголки губ у нее подрагивали. — Серьезно? И где она? — Думаю, что где-то совсем недалеко, — предположила я. Славя недовольно вздохнула. — Это-то понятно… Тут склад взломали, и забор обрисовали, а я ни ее, ни Виолу не могу нигде поймать… Ладно, спасибо. Затихли удаляющиеся шаги. — Что же ты подводишь свою помощницу, Ольга Дмитриевна? — ехидно поинтересовалась я. — Она тебя даже поймать не может: наверное, ты обладаешь какой-то повышенной увертливостью! Мы обе рассмеялись. — Причем самое обидное, — сказала Оля, закончив хихикать, — что ищет она меня для того, чтобы сообщить то, что я и так знаю. А потом обязательно задать вопрос: что же делать? Кого из пионеров привлечь для ликвидации последствий? И вообще, какие еще будут указания? Мне кажется, ты переборщила в свое время с внушением. — Вполне возможно, — сказала я беззаботно. — Сложно рассчитать все в точности, много от человека зависит… А если ты пытаешься надавить на мою совесть, то это напрасно: у меня ее нет. — Я уж давно поняла, — согласилась Оля, устраиваясь поудобнее на песке. — Как раз об этом я и хотела спросить: почему ты иногда — как перед концертом — поступаешь неожиданно правильно и великодушно, но гораздо чаще ведешь себя как бессердечная… м-м-м… — Сволочь, — помогла я ей. — Можно еще сказать «бессердечная сука», это тоже будет очень верно. — Кто-то из них, да, — закончила Оля. — Если тебе и правда так много лет, ты же должна быть мудрее и добрее! — Это еще почему? — удивилась я. — Ну… я читала такую теорию, что если бы и правда существовали разные вампиры и колдуны, которые живут по много сотен лет, то они должны быть очень добрыми и помогать нам, людям, а не вредить. Потому что циничный индивидуализм — это весело только первые сто лет, а потом он приедается. Ну, убьет вампир еще одного человека, накажет колдун еще одну деревню — так на их памяти таких людей и деревень уже десятки! А вот делать что-нибудь хорошее, следовать какой-то благородной идее, ставить перед собой цель, на достижение которой понадобится триста лет или больше — вот что должно интересовать таких существ! Оля даже раскраснелась, пока пересказывала мысли неведомого автора. Видно, ее давно захватила эта концепция. — В общем, это все выглядит очень стройно и убедительно, но… Теперь я встречаю тебя, живое подтверждение реальности… колдуний… или ведьм? Или кого-то еще, извини, я не очень разбираюсь… Но вижу только то, что ты целыми днями сидишь в медпункте и подшучиваешь — причем не всегда смешно — над ребятами. Поэтому я путаюсь и совершенно не понимаю, как к тебе относиться! Вот это было выступление — интересное и от души, а не бессмысленные упреки и лозунги про долг и клятвы. Даже жаль, что придется его развенчать. Я вздохнула и уже собралась выдать свой обычный спич о том, что всегда поступаю так, как мне хочется в этот момент, что так было всегда, и я не вижу причин менять свой распорядок жизни ради чьей-то красивой ошибочной теории… но не сказала ничего. Ведь так оно и было на самом деле. Пьяный хохочущий Дантес, как две капли воды похожий на Мишу Лермонтова; пухлая Марта Скавронская, до самого конца преданная своему императору; Фрэнсис Крозье, человек с незапоминающейся внешностью и нервами из закаленной стали; Такетиё Мацудайра, владелец тысячи имен и спаситель, озаривший Восток… всех их вело по жизни что-то неслышное, неосязаемое, но вполне реальное, дающее цель, обрекающее на победы и поражения… Нет, не что-то. Кто-то. Я. Но саму меня никто и ничто не вело. Ничто, кроме моих желаний. Простых, мимолетных, эгоистичных. Меня никогда не интересовало большее. Почему? Потому что я знала свое будущее. Предвидение — это не так просто, как показывают в фильмах. И дело не в обрывочности информации, а в ее… как бы сказать, одновременной неизбежности и неполноте. Представьте, что смотрите по телевизору какой-нибудь боксерский матч, где счет идет до трех побед. Две победы боксер А уже одержал, сейчас начинается третий бой. Теоретически у боксера Б еще есть шансы трижды побороть своего противника, ведущие активно обсуждают его форму и навыки, трибуны бушуют, родственники со слезами на глазах смотрят на ринг… Но вы знаете, что через десять минут по этой программе начинается выпуск новостей, а это значит — что бы ни делал боксер Б, он все равно проиграет. Вы не знаете, что задумал боксер А, и не сможете предупредить его соперника — но вам точно известно, что программа «Время» начинается всегда в один и тот же час. Это очень тяжелое чувство, на самом-то деле. Веет от него безысходностью. Но когда я стояла в радиоактивной пещере в глубине Африки, где тогда еще стадами бродили мамонты, знание того, как я умру, показалось очень важным. Сейчас бы я пожелала совсем другого, но жизнь устроена так, что самые важные выборы мы делаем в самых неподходящих обстоятельствах. Поэтому я и была такой. Поэтому в жизни моей никогда не было цели, кроме одной — досмотреть кино до конца, несмотря на то, что конец был уже известен. Сделать оставшиеся минуты фильма настолько захватывающими, насколько возможно. Но все же… — Виола? — Оля помахала рукой перед моим лицом. — Ты еще с нами? Смотри, в рот комар залетит. Но все же бывают фильмы, в которых сюжет становится ясным не сразу. И почему бы мне не купить билет на такое кино? — Скорость развития разная, — сказала я хладнокровно. — Наверное, я еще не доросла до тех премудростей, о которых ты рассказываешь. Но может быть, этот момент еще когда-нибудь наступит. Не могу исключать. — А-а-а… понятно, — протянула Оля с усмешкой. — А что мешает попробовать подрасти прямо сейчас? Не ищешь легких путей? Или просто… побаиваешься? Я не ответила: только протянула руку и положила ее на чей-то слишком болтливый рот. Ольга захихикала и принялась дуть мне в ладонь, щекочась и ерзая. Я зарычала и одним движением оказалась сверху, рывком убрала руку, накрыла непослушные губы своими и… не встретила сопротивления. Над рекой, крича страшными голосами, носились чайки, плескала волна на песок, и шумели деревья. Я не смотрела в будущее и не хотела его знать. Впервые за очень, очень много лет мне было хорошо здесь и сейчас. ***