Ведьминские штучки

С самого утра день оказался занятым, и по мере того, как противно белое солнце двигалось по небу, не становился ни капельки свободнее. Не пришло еще даже время обеда, как дверь в медпункт распахнулась, и на пороге показалась Ольга. То есть я почувствовала, что это Ольга. Глупые люди используют глаза, чтобы получать большую часть сведений о мире, но ведьмы лишены этих условностей. У каждого человека свой запах, своя манера ходьбы, своя аура, в конце концов, но эти так называемые хомо сапиенсы если когда-то и знали об этом, то теперь уж точно забыли. Неудивительно, что они столь мало живут — с таким-то неразвитым мозгом. В общем, Ольга стояла на пороге, но я не подала виду, что узнала ее. Стоя спиной к двери, я продолжала быстро-быстро вращать колбочку с готовящимся там зельем «Манфредини». Выпьешь его — сутки будешь петь сопрано не хуже одноименного композитора. Зачем я его готовила? Сейчас уже и не вспомню — то ли приснилось что-то, то ли из будущего весточка пришла. — Кого это там черти принесли? — громко спросила я в пространство. — Ни минуты отдыха, ни секунды покоя. Не нами ведь сказано: «делу время, и потехе час», а у меня, между прочим, сейчас обед… — У тебя обед, а у меня запарка, — хмуро сказала Ольга, захлопнув дверь и без спросу плюхнувшись на мою многострадальную кушетку. — Не первый раз за смену, и даже не десятый. — Оленька… — пропела я почти искренне. Все-таки вожатая мне нравилась. Не настолько, чтобы зачаровать ее взглядом и залезть к ней в трусики, но все же. — Какая приятная неожиданность… Проходи, присаживайся… Ой, что это я — ты уже, такая сообразительная… — У нас сегодня вечером концерт, — сказала Ольга, начисто игнорируя мое остроумие. — В честь восьмидесятилетия со дня основания лагеря. В конце выступает хор с солисткой. А солистка сорвала голос и даже говорить не может! Понимаешь? — Конечно, — покладисто сказала я. — Солистка не может говорить, но ей ведь и не нужно — только петь… Ладно-ладно, я шучу. Ты просто пожаловаться пришла, или еще поплакать на плече? Если второе, то давай я халат сниму, он совсем чистый, только из прачечной… — Пожаловаться, в основном, — вздохнула Ольга. — Вообще-то, конечно, прям хочется и выпить с горя, я знаю, у тебя есть… но надо работать, а то я такого могу наворотить в нетрезвом виде… — Хо-хо! — процитировала я классика. Вообще-то она была кругом права, я тоже в последний раз работала пьяной черт знает когда, в городке под названием Помпеи. Скверно там все закончилось. — Ну, считай, я тебя пожалела. Отменить сольную партию никак нельзя? Вожатая покачала головой. — Никак, там в сольной партии вся соль… прости за каламбур. Песня эта новая, может, слышала…. «Но есть на свете путь, тот, что парам-парам…» Знаешь? — Может быть… — соврала я. — Даже наверняка. Может, замена имеется? — Нету, та девчонка профессионально выступала… Ладно, ты намеков не понимаешь, так что… ты бы не могла помочь? — Спеть? — Почему спеть? Полечить сорванный голос. Ты же медсестра. — О! — я сделала вид, что задумалась. Похоже, только что сваренное зелье мне сегодня очень даже пригодится. — Ну, могу таблеточку дать, для смягчения горла. Или пусть содой полощет. Три раза в день после еды, результат будет примерно послезавтра. — Тьфу ты! — разозлилась Ольга. — Мне сегодня к вечеру нужно! И ты можешь такое устроить, я знаю! — Не исключено… только это будет не задаром. Я ведь кто? Медсестра, как ты правильно заметила. Так что это уже деятельность, выходящая за рамки должностных обязанностей, понимаешь? — И что за плата? Ольге отчаянно припекло, видно, раз уж она спрашивает. Раньше она только фыркала презрительно. — Ну… — мой взгляд остановился на ее губах, и я непроизвольно облизнула свои. — Как насчет поцелуя? Ольга вспыхнула праведным пламенем. — Твои эти шуточки… Неуместны! А если, тем более, ты не шутила… тогда… — Как скажешь, Оленька, я не настаиваю, — пожала я плечами, отворачиваясь обратно к столу. Не то, чтобы отказ меня так уж сильно разочаровал, да и на Ольгу я не особо-то и запала. Просто это могло бы хоть чуточку разнообразить скучный безрадостный день. Но нет, значит, нет. Хлопнула входная дверь, прошуршали затихающие шаги. Я механически продолжала взбалтывать свой уже совсем ненужный «Манфредини». Вот и не нашлось применения для весточки из будущего — а было так похоже, что в масть, просто одно к одному… Реальность часто разочаровывает — что людей, что ведьм. В этом ее тупая, нерассуждающая сила. В дверь постучали. Несмело, но решительно. — Подождите, я не одета, — громко сказала я, подождав с секунду, чтобы дверь начала приоткрываться, и в проеме показалась белобрысая голова. — Ой, — севшим голосом сказал Электроник и попытался смыться. — Да шучу я, шучу, — вздохнула я, снова устраиваясь на своем вращающемся стульчике. — Не видишь разве? Заходи, присаживайся. Электроник взглянул: видимо, чтобы окончательно убедиться, и тут же снова отвел глаза, покраснев. Да, такая у нас смена подрастает. Лет через пять девушки из него веревки вить будут. Чтобы продемонстрировать, как именно будут вить из Электроника веревки, я выдержала театральную паузу. Паренек тем временем медленно устраивался на кушетке: сел на краешек, с преувеличенным тщанием пригладил кудри, чуть откинулся назад, посмотрел в окно, кашлянул. Он явно понятия не имел, как быть дальше. А у меня внутри словно зажглась искорка интереса. Может быть, сегодня все-таки случится что-нибудь необычное? — Виола… э-э-э… Церновна, — промямлил Электроник, когда стало ясно, что все поводы молчать исчерпаны. — Я, это… мне… я хотел… — Хотел — это хорошо, — согласно кивнула я. — Вот только прошедшее время настораживает. Ты уже перехотел, пока до меня добирался? — Нет, — снова покраснел парень. Хотя какой он парень? Мальчишка еще. — Мне нужна консультация. — По медицинскому вопросу? — Не совсем. — на лице Электроника виднелась сосредоточенная решимость. Он уже прыгнул в прорубь, образно выражаясь, и теперь отчаянно работал руками. — В общем, здесь, в лагере, есть одна девочка, Женя… — Ну, все понятно, дальше можешь не рассказывать, — усмехнулась я. — Нравится она тебе, да? — Нет, — замотал головой Электроник. — Нет. Я ее люблю. Усмешку с моего лица как ветром сдуло. Любовь я всегда воспринимала как неопасную, но противную болезнь, хотя у меня имелся к ней надежный иммунитет. Меня никто не любил, и никто не хотел меня любить. Сначала это больно, но спустя полтысячелетия более или менее привыкаешь. А намерения Электроника были ясны как на ладони: он ее да, а она его — нет, хотя ему хочется, чтобы было иначе. От опытных товарищей паренек узнал, что грозная ведьма Виола умеет изменять мир по своему вкусу и отправился за помощью. Вот только… Я покачала головой. — Тут я вряд ли смогу тебе помочь, пионер. Если бы тебя интересовало приворотное снадобье, дело было бы легким. Но приворот действует всего пару дней, а это, видимо, не тот срок, который тебе нужен. Ты же хочешь навсегда… — Да! Но только вы неправильно поняли, я… — Ты хочешь, чтобы любовь в твоей паре была со всех сторон, а не с одной, как сейчас. Но за этим не ко мне. Истинная любовь — дело редкое, штучное. Знавала я как-то одного специалиста по этому вопросу… Герцог Данталион. Но он так и не выдал мне своего секрета. — Да не нужен мне от вас секрет истинной любви! — Электроник выпалил это и покраснел до степени помидора «черри». — Тут… другое. Женя, она сказала, что сможет полюбить только того, кто совершит какой-нибудь поступок. Ну, с большой буквы, вроде как подвиг… А я как раз могу! То есть, мог бы — у нас в кружке кибернетиков есть один проект, мы работаем над ним вдвоем с Шуриком, это мой товарищ… — Я знаю, кто это, — терпеливо сказала я. — Но пока не понимаю, какое это имеет отношение… к чему бы то ни было. Особенно ко мне. — Я пытаюсь, просто это небыстро, и надо, чтобы было понятно… Мы пытаемся создать человекоподобного робота, и получается очень хорошо, почти успешно, но есть одна трудность… — Не работает? — Не работает, — уныло согласился Электроник. — Вроде бы все делаем правильно, системы в норме, железо поддерживается, программы совсем простые и без ошибок… Но не оживает она, хоть ты тресни! — Треснуть — это всегда полезно, — кивнула я. — И ты думаешь, что если бы этот твой робот (почему-то женского пола) вдруг заработал, то Женя засчитала бы это за Поступок с большой буквы «П» и, хм… стала бы к тебе более благосклонна? — Так я считаю, — решительно подтвердил Электроник. — Что ж, ты неглуп для своих лет, мальчик… — я оглядела его кучерявую голову. Придется его огорчить, как я уже огорчила Ольгу. — И я, наверное, могла бы тебе помочь. Всколыхнуть магнитные поля, заставить электрический ток течь внутри каучуковых мышц, наладить нейронные связи, вырвать твоего ручного питомца из небытия, которое и смертью-то не назовешь, потому что ему не предшествовала жизнь… Но есть одна маленькая проблема. — Какая? — Оплата. Я не бюро добрых услуг и всегда требую вознаграждение. Оживить твою механическую девочку на несколько часов — работа несложная… но это все еще работа. Чем ты можешь отплатить? — Я… не знаю… — процесс покраснения возобновился и дошел до стадии кармина. Черт знает, о чем он там думал. Я рассмеялась. — Вот именно. Ничем! В этом лагере просто нет ничего, что стоило бы услуги, о которой ты просишь. — Совсем-совсем ничего? И тут я поняла, что Ольге сегодня все-таки очень повезет.

***

— Мне это не нравится, — признался Электроник, когда я осторожно уложила его на кушетку и завязала глаза. — Это буквально на несколько часов, — сказала я, отмеряя нужную порцию зелья длинной аптекарской ложкой. — До вечера, если быть точным. Ну, может, остаточные проявления займут еще пару дней… — Дней?! — взвился парень. — Недель, если будешь орать под руку. Лежи спокойно, и все будет хорошо. — Ладно еще голос… но эта ваша идея насчет внешности… можно же как-то загримироваться, наверное, просто взять одежду… — Поверь мне, — наставительно сказала я, — рослый парень в девочковой одежде с тоненьким, как былинка, голосом производит, конечно, сильное впечатление. Но совсем не то, которое нам нужно. То, что я придумала — намного лучше. И вообще, тебе нужна твоя роботесса в рабочем состоянии и восхищенные глаза Жени? Электроник замолчал и дальше лежал тихо, даже зелье проглотил без лишних возражений. Видимо, представлял себе те самые глаза. А я… вы знаете мой «модус операнди». Если нет подходящей пионерки с нужным голосом, пионерку можно создать, а голос — подрихтовать. Со вторым справится приготовленная мной смесь, а с первым — нужные слова, правильные руны и воля истинной ведьмы. Зачем я снова ввязалась в этот марафон безвозмездной помощи Ольге? Во-первых, это было довольно забавно, что само по себе является первопричиной почти любых моих действий. Во-вторых, все не так уж безвозмездно: теперь вожатая будет у меня в долгу, что никогда не лишне. А в-третьих… чего греха таить, она мне нравилась. Не то, чтобы я влюбилась в Ольгу, как кошка — Рагнар Лотброк когда-то впечатлил меня намного сильнее — но достаточно сильно, чтобы время от времени оказывать ей малюсенькие знаки внимания. По сути, и не знаки вовсе. Значки. Словом, двадцать минут спустя дело было сделано: на кушетке вместо пунцового Электроника лежала тоже белокурая, но совершенно незнакомая пионерка. Тоненькая, стройная, с нежным личиком и трогательно наивными чертами, она была так хороша, что даже у меня, ее создательницы, запершило в горле. Удивительно, почему за столько лет работы с людьми я не научилась восхищаться своим мастерством? По-видимому, восхищение не распространяется на то, что постоянно при тебе — иначе я бы давно умерла от самолюбования. — Вставай-просыпайся, — пропела я ему… то есть, ей на ушко, снимая повязку с глаз. Можно было бы сделать все быстрее, минут за пять, но я не хотела причинять Электронику боль при перевоплощении. Он и так настрадался, рыцарь прекрасной сонной дамы. Девушка распахнула голубые глаза, быстро села на кушетке и нахмурилась. Ее руки метнулись было к груди, замерли; она явно не знала, что делать, и бросила на меня умоляющий взгляд. — Так, — пришла я на помощь, — начнем с азов. Хотя это и ненадолго, но тебе нужно новое имя. Предлагаю вариант «Эля». Просто, изящно, очевидно. Дальше — одежду я тебе сейчас дам, в шкафу ее полно: переоденешься, заодно и посмотришь на себя, за ширмой есть зеркало. Не увлекайся особо, через пять минут жду тебя на крыльце. — Уже? Т-так быстро? — пролепетала Эля. Я в очередной раз поздравила себя: даже в паре растерянных слов чувствовалась музыкальность, краска и правильный тембр; ее голос подсознательно хотелось слушать еще и еще. Интересно, а петь она будет лирическим сопрано? Неважно, на месте разберутся. — А чего ждать? Провожу тебя до Ольги, волью, так сказать, в певческий коллектив. Она тебя еще заставит свою вокальную партию учить, так что готовься. А когда станет тяжело, думай о прекрасных Жениных глазах.

***

Вечером я зачем-то пошла на этот концерт. Наверное, так преступника тянет на место преступления. Народу было немало, причем, как ни странно, на сцене меньше, чем перед сценой. Я остановилась у березки сбоку и принялась наблюдать за выступающими. Там были какие-то глупые комические сценки из разряда самодеятельности, потом кто-то из малышей читал стихи, потом несколько пар из первого отряда довольно сносно станцевали вальс. Я поглядывала и на зрителей, но они, видимо, не скучали, а даже иногда смеялись и аплодировали. Как мало людям нужно для веселья! Ольги среди зрителей не было: то ли она руководила процессом за кулисами, то ли рыдала у себя в домике от того, что финальный номер все-таки провалится. И вот когда я уже почти решила уйти, свершилось это. На сцену, поймав луч прожектора, выскочила Ольга — вся какая-то воздушная, яркая, и очень-очень серьезная — и объявила в единственный на сцене микрофон: — Заключительный номер нашего гала-концерта: сводный хор и солистка исполняют песню «Мы встретимся опять». Музыка Сергея Тарховича, слова Луизы Липкин-Майер. Встречайте! Отзвучали аплодисменты, на сцену поднялся и тут же сдвинулся в тень безликий хор, и вдруг — в освещенном круге появилась Эля. Она была прекрасна. Хитрюга Ольга, наверное, подмазала девушку косметикой, наведя глаза и подчеркнув губы, плюс одолжила какие-то модные сандалии на платформе, но факт оставался фактом: на сцене стояла юная звезда из тех, что обычно красуются на больших экранах. Зрители затаили дыхание. Пошло музыкальное вступление, через несколько секунд в мелодию включился хор, а потом вдруг настала пауза — и полился чистый, как родниковая вода, голос девочки. Честно сказать, я не помню слов этой песни и не могу сказать, хорошо ли потрудилась безвестная Луиза Липкин-Майер. Не думаю, что вообще кто-то вокруг вникал в эти слова. Мы слушали Голос. Мы растворялись в нем. Затем снова вступил хор, потом был музыкальный проигрыш, и меня немного отпускало, но начинался следующий куплет, и я снова забывала о том, что слова можно не только слышать, но и понимать. Это было не нужно. Излишне. На припеве Эля чуть приподнялась на цыпочки, словно пытаясь догнать свои слова, ее взгляд прошелся по темной массе зрителей, словно кого-то разыскивая. Я тоже повела глазами вокруг и внезапно увидела совсем рядом Ольгу. Она… улыбалась. И была очень похожа на преподавателя, чей любимый ученик сейчас блистает на экзамене. Черт побери, какая она все-таки красивая… — Поздравляю, — сказала я ей на ухо, хитрым маневром подойдя сзади. Ольга вздрогнула и обернулась. — Виола? Ох… Не ждала тебя здесь увидеть. — Нужно же было убедиться, что вы не испортите плод моих трудов, — пожала я плечами. В части присваивания чужих лавров мне нет равных. — И как? — улыбка Ольги стала чуть напряженной. — Убедилась? — Но есть на свете путь, тот, что ведет к добру, — пропела девочка со сцены, и саркастические слова застряли у меня в горле. — Пусть он не для меня проложен был когда-то, мы встретимся опять в условленную дату… — Да, — сказала я совершенно чужим голосом. — Убедилась. Прекрасная работа, Оля. Ты большой молодец. Правда. Вожатая улыбнулась. Я что, только что назвала ее Олей? — Виола… мое участие в этом минимально. Ты просто спасла сегодняшний вечер. Если бы ты не… придумала, не знаю, как, задействовать эту замечательную Эльвиру, то у нас получился бы обычный субботний вечерник… А так… Это же… это же прекрасно, ты видишь? Песня закончилось. Повисла секунда тишины, а потом зрители взорвались аплодисментами. Они хлопали, кричали и свистели — может, даже ревели, я не уверена. Эля нервно улыбалась и махала со сцены ладошкой. Это и правда был успех. — Спасибо… — вдруг прозвучало у самого уха, и я ощутила, как легкие руки на миг обняли меня, и щеки коснулось что-то мягкое и теплое. — Спасибо, Виола. Четверть часа спустя я стояла у своего вечного медпункта, смотрела в безмятежное темно-синее небо и в который раз спрашивала себя, что же такое счастье, которое мы всю жизнь ищем, но никак не можем найти. Мне было грустно, потому что сама я никогда в жизни не верила, что такое может быть — но всегда мечтала, что меня найдет тот, кто уверен, что счастье все-таки возможно. А еще я не понимала, почему даже в такой момент мысли мои постоянно возвращались к Ольге.

***