Пустынная змея

Аграба. Прекрасный, солнечный город посреди пустыни. Город великого богатства и невероятной нищеты, своего рода оазис, куда стекались все, чьи верблюды были доверху нагружены дорогими заморскими товарами, шелками и золотом, и те, кому больше не было возможности куда-то пристроиться в этой жизни, кроме как пойти умирать в золотые пески. Город был многонаселённым, и множество людей бегало, точно кучки черных муравьев, по горячим дорогам Аграбы каждый день. Кто-то пытался продать свой товар подороже, кто-то — добыть себе питание, а кто-то вел тихую и мирную жизнь обычного, ничем не выделяющегося, жителя. Белоснежные здания едва ли спасали от жары тех, кто в них укрывался — в Аграбе всегда стоял зной, и ее обитатели лишь изредка слышали сказки от приезжих торговцев о странах, где существует время года, когда все живое умирает, и холодные белые мухи прилетают с неба, дабы пожинать души мертвых деревьев, животных, а иногда — и людей. Самым оживленным местом в этом жарком городе был рынок. На рынке Аграбы можно было купить все — и это нисколько не было преувеличением — главное было умение искать. Заезжие торговцы могли предложить незадачливому покупателю подделки под редчайшие ценности, товары из далеких стран (не всегда удачно пережившие долгий путь), пряности, сладости… Да вообще все, чего пожелает душа. Более умный человек мог выторговать здесь что-то достаточно дешево — главным было умение заговорить продавца до нужной цены. Найти можно было не только подделки, но и истинные редкости, а некоторые из них, по речам продавцов, обладали настоящей магической силой, и усилили обладателю несметные богатства и власть. Но на рынке Аграбы продавали не только вещи, но и вполне себе живых существ. Тут можно было приобрести любого зверя: от попугая и до страшного бурого зверя, который изнывал от жары рядом с торговцем, вывалив на бок сухой розовый язык. Множество мелких зверей, от тушканчиков и до огненных ящериц, порой сбегали от своих хозяев, перебегая от прилавка к прилавку. Но и одними зверьми дело не ограничивалось. На рынке Аграбы можно было приобрести себе личного раба или даже нескольких, если то позволял бюджет: любого пола и возраста — вплоть до нерожденного ребенка в утробе несчастной, бедной матери, у которой не было иного выхода прокормить себя. Продавали даже глубоких стариков, которые сами шли на столь позорный труд — ведь они всю жизнь провели в рабстве и даже после выхода на пенсию не знали другой жизни, надеясь, что могут пригодиться кому-то своими знаниями. Были тут и молодые девушки, и парни, умеющие все на свете, и зачастую показывающие свои умения прямо на публике, собирая вокруг себя небольшие толпы, ведь в этой толпе мог оказаться их будущий хозяин. Но ничто из вышеперечисленного не могло сравниться с тем товаром, который прибыл на рынок Аграбы очередным солнечным утром. *** Он бил хвостом о прутья клетки, пытаясь их разбить, хотя на самом деле, в этом было мало смысла, ведь он был связан по рукам и ногам — и лишь хвост, самый его кончик — еще оставался в его власти. У него не было имени, не было ничего — большую часть своей жизни он провел в этой клетке. Большую, но не всю. Он помнил волю, помнил других — таких же, как он, а не этих уродливых двуногих. Помнил и то, что чужаки уничтожили всех, похожих на него. Но его самого оставили в живых. Поначалу данный факт удручал его — ведь он предпочел бы отправиться к остальным, чем доживать свой длинный век в одиночестве. Однако затем он понял — его оставили в живых благодаря провидению. Чтобы он мстил. Тогда он взбесился и пытался убивать, как можно больше этих слабых двуногих существ — благо, к тому времени у него начал вырабатываться яд, да и хвост окреп и покрылся блестящей черной чешуей. Он помнил пламя ярости, охватившее его в тот день, когда ему удалось выползти из клетки. Тогда он убил пятерых. А потом на его запястьях появились кандалы, что не помешало ему затащить в клетку еще одного чужака и укусить его, вогнав смертельную дозу яда. Тогда ему начали завязывать рот, убирая тряпку только на время кормления. Спустя несколько дней он затащил одного из них в клетку и удушил хвостом. Тогда приковали и хвост, а затем и вовсе примотали его цепью к полу клетки, так что он потерял даже возможность осматриваться вокруг в полной мере. А потом его клетку куда-то перенесли, и она начала двигаться. И двигалась она долго — несколько раз луна опустилась и вновь зашла на небо. А затем они приехали в странное место. Плохое место. Там воняло кровью, потом, болью, ненависть, нищетой — хоть его и считали животным, но о таких понятиях он все же знал. Знал и их запах. Ему не нравилось это место. Он злился и хотел убивать, убивать, убивать — всех и каждого, всех, кого увидит, кто будет иметь две ноги. За свою семью. За всех остальных. Спустя несколько закатов лун после того, как он приехал в отвратительное место, его все же отвязали от пола, позволяя ползать по клетке. Наконец, он мог осмотреться. Но лучше бы ему было этого не делать. Двуногие. Повсюду. Много. Они все смотрели на него. Что-то говорили: он понимал человеческую речь, хоть и не желал говорить самостоятельно, но слова этих людей он не понимал — их было так много, что их речи сливались в единый гомон. Они все смотрели на него. Смеялись. Тыкали пальцем. На лице некоторых было написано отвращение. Люди. Так много. Много. Много. Ему опять хотелось умереть. *** Калим невольно фыркнул, сидя, скрестив ноги, на куче подушек в своем личном паланкине. Вообще-то он любил прогулки, но только когда мог увидеть, что происходит вокруг, а маршрут пути зависел только от его собственных ног. Да, но куда уж наследному принцу Аграбы мечтать о такой свободе? Наверное, он уже даже привык, что ему нельзя ничего делать самостоятельно. «Хотя какой смысл в прогулке, если я даже не хожу», — сердито подумал юноша, отодвигая шторку паланкина. Судя по шуму, они пришли на рынок — это место нравилось Аль-Асиму, хотя бы из-за кучи зверей, которых тут продавали каждый день. Ох, как же отец злился на его импульсивные покупки! Калим еще маленьким мальчиком притащил домой сначала попугая, а затем и тигренка, который вырос в огромного злого тигра, который не подпускал к себе почти никого, кроме своего хозяина. На какое-то время отец даже запретил стражам проносить паланкин через рынок, дабы у его нерадивого сына не возникло соблазна купить что-то еще. Однако, то ли от этом наказе позабыли, то или обычный маршрут был по каким-то причинам недоступен, но в целом вышло так, что они оказались на рынке. Молодой принц с интересом рассматривал толпу людей, мельтешащих тут и там. Ах, как много было среди них нищих — у Калима обливалось сердце кровью каждый раз, когда он видел нуждающегося, но после пары довольно дорогих пожертвований отец провел с ним разговор, строго-настрого наказав не подавать попрошайкам — все равно золото не сделает их жизнь лучше. Однако, Аль-Асим был невероятно отзывчивым мальчиком, и просто не мог спокойно смотреть на страданиях других, нет-нет, да подавая кому-то золотую монету или две. Но сегодня ни один из нищих к нему близко не подошел — более того, большая часть людей на рынке толпилась у определенного прилавка. Кажется, рядом с ним стояла клетка: наверняка привезли очередное редкое животное. — Эй! Я хочу посмотреть, что там! — выкрикнул Калим, обращаясь к носильщикам и страже. — Как пожелает молодой принц. Однако, помните, что ваш отец сказал про импульсивные покупки, — поправив тюрбан, строго сказал начальник его личной охраны. — Да помню, помню, — обиженно надул щеки юноша. За ребенка его считают, видите ли! Носильщики подошли ближе к месту сбора толпы и та, увидев паланкин принца, почтительно расступилась в стороны. На образовавшуюся пустую площадку тут же выбежал тощий и высокий, чем-то напоминающий извивающегося червя, торговец, который тут же начал льстиво кланяться перед пришедшей важной персоной. — Ох, наследный принц, какая честь, какая честь. Не желаете ли посмотреть на наш небольшой, но очень интересный аттракцион? Он привезен из далеких земель красных песков и палящего солнце, где еще жарче, чем в нашей славной Аграбе. Зверь, какого Вы, уверяю, еще не видывали! — он буквально рассыпался перед ним, и Калим недовольно поморщился от этой лести. Не любил он подобное обращение, полное лжи и лизоблюдства. Однако же, ему действительно было интересно посмотреть. — Да, показывай же! — заинтересованно выпалил он, наполовину высунувшись из паланкина, чтобы все разглядеть, да едва не выпал — благо, стража подхватила его и аккуратно вернула на место. Торговец убежал обратно к своему шатру и прилавку, прямо к клетке. Что там было — Калим не видел — увы, из его положения можно было разглядеть далеко не все. Однако, чем меньше он знал, тем больше был заинтересован. Кого же привез странный торговец? Белого тигра? Карликового слона? Или может, дракона из западных стран? Однако, истина была такая, что Калим действительно мог сказать — он не поверил своим глазам. С помощью своих рабов, торговец выкатил клетку на середину образовавшейся площадки. Достав длинный кнут он, льстиво и мерзко улыбнувшись принцу, хлестнул по чему-то в клетке, с криком: — Вставай, о ужасное мерзкое чудище! Сам принц Аграбы приехал на тебя посмотреть! Аль-Асим впился взглядом в существо в клетке. Он ожидал увидеть что-то жуткое и опасное: по описанию торговца так оно и должно было быть. Но единственное, что видели рубиновые глаза юноши, был его ровесник, тощий, избитый, прикованный цепями к клетке. Длинные черные волосы парня были спутаны и скомканы, покрыты слоем грязи и пыли. На смуглой коже тут и там виднелись глубокие шрамы от кнута, а также свежие, еще кровоточащие раны. Он был настолько худ, что даже со своего места Калим мог видеть его ребра. Но обычным парнем существо было только по пояс. Ниже данной линии у него начинался хвост — длинный, черный, с поблекшей и кое-где осыпавшейся чешуей, напоминающей чешую пустынной мамбы. Но Клим не видел в его внешности ничего чудовищного — даже если смотреть на хвост. — Стой! Не бей его! — закричал Аль-Асим, в ужасе глядя, как торговец хочет нанести очередной удар по и без того искалеченному телу. Не важно, как выглядело это существо — оно явно страдало, и Калим не мог смотреть на это с равнодушием. В мгновение ока он выскочил из переносного шатра и подбежал к продавцу. — Я куплю его! — твердо сказал он, сжав кулаки. Стража уже успела подбежать к нему, окружая плотным кольцом — на случай, если среди толпы покупателей вдруг окажется убийца. — О, он не продается, мой дорогой принц. Этот зверь был выращен мной…хи-хи….лично. Я много сил и времени вложил в его воспитание, — говорил торговец масляным голоском, демонстрируя в улыбке свои кривые и гнилые зубы, среди которых была парочка вставных золотых. Аль-Асим идиотом не был, и знал, что все имеет свою цену, и все продается — а уж эта ухмылочка говорила о том, что торговец отдаст свой товар, хоть и не дешево. — Я заплачу любые деньги! — выкрикнул он, игнорируя ропот со стороны стражи. Он был волен покупать себе все, что угодно — но отец знал о всех его расходах. Навряд ли бы султан Аграбы одобрил бы подобного «питомца» — это тебе не тигр и уж точно не попугай. Но в данный момент времени Калим не думал о гневе своего отца — лишь о страданиях существа, которое свернулось кольцом на грязном полу. Было ли оно вообще живо или уже умирало от полученных ранее ран? — Любые, --повторил он серьезно, хмурясь. — Ах, ну если Вы так настаиваете, принц… Но он мне дорог, очень дорог, — наигранно стал сомневаться торговец. Аль-Асим молчал, понимая, что тот поломает комедию и назовет цену. Так и случилось. — Пятьдесят мешков золота. Калиму почти поплохело: баснословная сумма, хоть и не критичная для его отца. На эти деньги можно было купить несколько домов в городе и пару стад верблюдов. Он уже было начал сомневаться, как существо в клетке слабо зашевелилось, издав какой-то звук: нечто среднее между стоном и шипением. Аль-Асим крепко сжал кулаки. Да, большие деньги. Да, ему попадет за это. Но это существо страдало. Будь оно монстром или нет. Пусть он не мог помочь всем, но жизнь этого конкретного создания была в его руках — он это чувствовал. — Или, может, пятьдесят пять… — начал было торговец, видя замешательство принца. Еще не хватало, он начнет набивать цену своему товару. — По рукам! — воскликнул Калим. Ропот прошел по рядам покупателей. Стража побледнела. Существо в клетке не издало ни звука. *** Он проснулся. Светло — но уже нет мерзких запахов того шумного места. Нет людских взглядов. Где он? Он осматривается — все вокруг блестит и сверкает, у него болят глаза от этого света. Он закрывает их и трет, пытаясь вернуть себе зрение. Он не знает, где он. Он не знает это место. Но он не напуган. Напротив — очень зол. Он поднимается, опираясь на хвост… Поднимается? Осматривает свои руки. Где кандалы? На нем ничего не осталось из его цепей. Свобода? Нет. Не может этого быть. Он все еще в клетке, хотя теперь из нее будет уже не так проблемно вылезти. Он подползает к прутьям и берется за них, намереваясь разогнуть — сила у него, конечно же, была нечеловеческая. Шаги. Он резко оборачивается. Голос. — Ой, ты уже проснулся? Привет! Я начинал беспокоиться о тебе. Кто это? Наг недоуменно смотрит на вошедшего. Мальчик. Нет, юноша. Алые глаза. Золото. Улыбается? Странно. К его клетке подходят, и он забивается в угол — обычно подобное ничем хорошим не кончалось. Он не знал этого двуногого и не доверял ему, несмотря на безобидный вид того. Судя по количеству золота, он был кем-то сильным. Только сильные и властные в этом мире носили золото. А чем больше у человека силы и власти, тем он хуже. Неожиданно, его клетка открывается, но он не собирается выходить. Это может быть ловушкой. Однако, в итоге заходят к нему самому. — Я принес тебе поесть. Радостный голос. На пол клетки ставится тарелка с яствами, каких он еще не видел. Пахнет вкусно, но еду брать не спешит. Обман — точно, обман. Юноша садится на пол клетки. Его клетки. Он внутри. Неужели не боится? — Я немного прочитал о вашем народе. В нашей библиотеке нашлись такие книги. Я думал, что ты не умеешь говорить и речи не понимаешь, но книги говорят другое, поэтому вместо зверинца ты будешь жить в моей комнате…. Надеюсь, когда папа перестанет злиться. Смущенно трет затылок. Что? О чем он? Об истории его народа? Зачем ему это? Он сворачивается в клубок, тихо зашипев. Не подходит — и то хорошо. Пусть и дальше так будет. Судя по всему, какой-то богач выкупил его, как диковинку — неизвестно, что теперь с ним будет. Наверняка, просто пытаются умаслить, чтобы он вел себя смирно. Ага, как же. — Ты что-нибудь скажешь? — юноша смотрит на него и наклоняет голову набок. Нет. Не скажет. Он много лет не говорил, из принципа, хотя мог. Сейчас свою позицию менять не собирается. — Какой ты злой… Понимаю, с тобой плохо обращались. Ну ничего, я уверен, что смогу завоевать твое доверие и мы будем хорошими друзьями! Ну пожалуйста, только поешь, — умоляющие нотки в голосе юноши. Не будет он есть. Вкусная еда — обман. Приятный голос, улыбка — обман. Кругом ложь, и прикрытая ложь хуже неприкрытой. Его хвоста касаются — он потерял бдительность и не заметил этого. Но реагирует он мгновенно, развернувшись, громко зашипев и впившись клыками в протянутую руку. Не выпускает яд. Пока. — А-ай! Больно же! Я не хотел сделать ничего плохого, правда! — поджав губы, говорит юноша, морщась. Он смотрит в рубиновые глаза, на уголках которых выступили капельки влаги. В них… Что-то есть? Он отстраняется и проводит языком по укусу, сам не зная, почему. Уползает обратно в угол клетки. Лжец. Но глаза красивые — нельзя не признать. *** Калим болезненно морщится, потирая укушенное запястье. Да уж, отец не обманул, сказав, что его нерадивый сынок купил опасное и своенравное существо. Насчет «опасного» юноша был не очень уверен, а вот своенравным наг был определенно. Он действительно прочитал кое-что о чужой культуре, и с удивлением обнаружил, что наги должны были давным-давно вымереть все без остатка, но вот он, живой представитель этого вида — прямо перед ним. Злой и недружелюбный. Но Аль-Асим не обижался: понимал, что доверие существа ему сразу не завоевать. К слову, неплохо было бы как-то его назвать, чтобы не тыкать каждый раз простым «эй, ты». — Слушай, а как тебя зовут? — спросил он у лежавшего в углу нага. Тот ничего не ответил, напротив, свернувшись кольцами только туже, будто бы не хотел его видеть. По правде, грустно было на это смотреть. Пусть он и приказал снять с него кандалы и цепи, но трогать существо дольше чем несколько секунд боялись даже самые опытные дворцовые стражи, так что речи о ванной для нага даже и не шло — так что он все еще выглядел грязным и заморенным. «Ну ничего, главное, чтобы он начал со мной говорить, а там уже я смогу его убедить в том, что не желаю ему ничего плохого», — уверенно подумал юноша, подвинувшись поближе к нагу, но на сей раз не протягивая к нему руки — он лишь подвинул тарелку с едой поближе. — Меня можешь звать просто «Калим». Запомнишь мое имя? В книгах вы описаны как мудрые существа, так что, думаю, запомнишь. Он выдержал небольшую паузу. Что же, пока ему явно не собирались отвечать. Но ничего. — Торговец сказал, тебя совсем маленьким змеенышем нашли. Мне жаль, что тебе пришлось провести столько времени в заточении. Клянусь, я освобожу тебя из этой клетки окончательно… Как только получу разрешение отца на это, — на самом деле молодой принц предполагал, что навряд ли ему разрешат выпустить столь опасное «чудовище» из клетки. Скорее всего, придется делать это самовольно, как он обычно и поступал, если ему чего-то не разрешали.  — Поешь, ну пожалуйста. Хотя если ты стесняешься делать это при мне, я понимаю, — вздыхает Калим. Ему действительно пора было уходить — если его увидят в одной клетке с нагом, то запрут в комнате и на пару недель запретят выходить — а кто знает, что станет с его новой покупкой за это время. Он мог сбежать, его могли отравить (хотя он не был уверен, что нага можно отравить, но вдруг). Поэтому он вынужден был быть послушным. Но прежде чем уйти, нужно было дать ему имя — негоже ходить вовсе без него. Странно, что торговец этого не сделал… Хотя он называл нага просто «чудище» или «монстр». — Как тебе имя… Джамиль? — немного подумав, спросил Калим. Никакого ответа. Наг даже не пошевелился — не факт, что вообще услышал. — Ну, или, может оно все же у тебя есть, просто я его не знаю? Скажи его, ну пожалуйста! — взмолился он, но и на этот вопрос ответа не получил. Ладно, возможно, он надеялся слишком на многое, когда попытался заговорить с ним… С Джамилем в первый день. Мысленно Калим решил называть его именно так — пока тот не отверг и не принял свое новое имя. Всяко лучше, чем совсем никакого. — Ну ладно, — печально сказал юноша, опустив голову и встав с места — в клетке он запросто выпрямлялся в полный рост. — Ты все же поешь. Я приду завтра, может быть, ты поговоришь со мной? — Калим улыбнулся, направившись к выходу из клетки. Он вовсе не боялся поворачиваться к Джамилю спиной: почему-то ему не думалось, что тот способен его обидеть. Так и оказалось — он вышел из клетки, а на него никто не кинулся. Наг все так же лежал в уголке, свернувшись. — Еще увидимся, Джамиль, — с сожалением заперев клетку, грустно улыбнулся юноша. Да, он обязательно вернется, пусть и только на следующий день. Он сможет растопить сердце этого странного существа. Он был уверен. *** «Джамиль». Теперь это его имя? Похоже на то. Ему нравилось, как оно звучало. Наг недовольно фыркает, расправив хвост и подползая к еде. Увы, он мог сколько угодно проявлять свою гордость, но с голодным желудком особенно не договоришься. Он обнюхивает еду. Судя по запаху, яда там не было. Начинает есть, сначала осторожно, по одному кусочку, а затем голод берет свое и он начинает поедать принесенное уже с откровенной жадностью. «Даже и не надейся, что я доверюсь тебе, странный мальчик. Ты глуп — глупость простительна, но не более. Ты такой же, как и остальные — или вскоре станешь им», — думал он, поедая куски курицы. Вкусно — не мог не признать. Его мысли все еще вертелись вокруг юнца. Как его имя… Ах да, Калим. Он дал ему его собственное имя. Ему не стоило его принимать — ведь тогда он признавал власть этого двуного над собой. Но по правде, ходить без имени ему тоже не нравилось. Откровенно говоря, он чувствовал себя животным. А он не был животным. И монстром тоже не был. Монстрами были все они, но не он сам. «Джамиль». Наг едва заметно улыбнулся уголками губ. Впервые за долгое время он чувствовал себя сытым. Джамиль, значит. Что же, пусть будет. Это хорошее имя.