О менестрелях и чародеях

      — Первый пошёл!       В прихожую, стрекоча колёсами и разворачиваясь на триста шестьдесят градусов, влетает чемодан, следом за ним отправляется рюкзак с держащейся до последнего молнией, которая тут же разъезжается и вываливает наружу часть разноцветных рубашек, покривившийся каподастр и полупустую бутылку спрайта. Вслед за вещами в квартиру вваливается Мишель, случайно ударяя корпус гитары о косяк: инструмент сквозь чехол издаёт характерный глухой звук крайнего неодобрения.       — Прости, прости, пожалуйста, Вики, я не хотел! — незадачливый музыкант торопливо извиняется и бережно — куда бережнее, чем с чемоданом и рюкзаком, — прислоняет гитару к стене. Имя — чёрт его разберёт — не то своеобразная дань уважения Цою, чьи песни он знает лучше, чем тему сданной в июне курсовой работы, не то уменьшительно-ласкательное от имени богини победы. Кого Мишель собирается побеждать при помощи музыки — вопрос десятый.       Дверь захлопывается с таким грохотом, что, кажется, слышно и на первом этаже, и Бестужев, наконец избавляясь от приволоченных в одиночку вещей, издаёт победный клич.       — Вух-ху-хууууу, ну наконец-то отдельная комната! — парень съезжает по стене на пол, собирая джинсами двухмесячную пыль, и тянется к подкатившейся бутылке газировки.       Район — дурной настолько, насколько в Петербурге это только может быть, но Мишель рад и этому: крохотная однушка за пятнадцать в месяц с раскладным диваном и газовой плитой времён перестройки, окна во двор и прокуренная насквозь уборная — что ж, от его сигарет хуже не станет. Сбоку наверняка живёт сосед с перфоратором, сверху — какая-нибудь вечно ругающаяся пара, а снизу — семья с маленьким ребёнком, чтоб уж полный набор. Значит, Бестужев со своей гиперактивной натурой и склонностью пошуметь ближе к вечеру отлично впишется в хрущёвскую идиллию.       За первый курс в общаге он отлично учится засыпать на любой поверхности и при внешних звуках любой громкости, питаться одной тарелкой макарон три дня, договариваться с грозного вида выпускниками на бутылку шампанского за готовый реферат, открывать форточку ровно до состояния «не дует и не жарко» и вообще считает себя подготовленным хоть к апокалипсису, — после такого уже ничто не страшно. Почему съехал? Да потому, что в последние месяцы учёбы хотелось повеситься чуть раньше, чем подойдёт время сдавать курсовую, а где, скажите на милость, её писать, если сосед по комнате изволит третью неделю нескромно намекать, чтобы Бестужев по ночам оказывался за пределами досягаемости, а библиотеки, увы, работают только до девяти вечера?       В июне, оказываясь от недосыпа и переутомления в медпункте, Мишель твёрдо решает выписаться из общаги и поселиться где угодно, только чтобы без опаски заходить в собственную комнату и иметь возможность в любое время заниматься тем, чем хочется, и тогда, когда хочется.       Даже если ему в час ночи ударит в голову поупражняться в особенно изощрённых распевках.       Мишель наконец поднимается с пола, отряхивает штанины, попутно отмечая, что надо будет не забыть купить стиральный порошок, раз уж он обзавёлся квартирой с собственной машинкой, и принимается за осмотр имений. На стене обнаруживаются часы, стрелка которых судорожно дёргается около цифры пять, хотя время уже давно подходит к десяти утра, а из шкафа, заставляя Бестужева заорать от неожиданности, выпадают сложенные вчетверо тёмно-синие шторы: какая забота. Впереди у него — целый день, чтобы извлечь из углов паутину, с десяток раз сгонять в супермаркет за углом за тряпками, моющими средствами и другой ерундой, в общежитии не требующейся, разделаться с засором в ванной и отмыть полы с чрезвычайно подозрительными пятнами на кухне — Миша добросовестно старается не думать об их происхождении, но сознание услужливо подкидывает версии одна другой хлеще, и в итоге он останавливается на той, в которой предыдущий жилец долго думал о жизни за бокалом великолепного красного вина, но, по случайности разбив фужер, додумался лишь до того, что хочет немедленно поселиться в Италии у моря, и съехал, так ничего и не убирая.       Несомненным плюсом нового жилища, с каждым часом приобретающего всё более уютный вид, Мишель считает радиоточку, обнаруженную под потолком в кухне: и тут же в мысленный блокнот «как воодушевиться за две секунды» вписывает пункт о том, что жизнь делается гораздо лучше, когда удаётся случайно поймать в эфире Фредди Меркьюри и на пару с ним голосить, что умирать вовсе не хотелось.       К концу дня Бестужев почти согласен пересмотреть своё мнение, потому что от усталости и голода готов откинуться хоть сейчас, только вот сил идти в магазин, в котором его наверняка уже запомнили все кассиры, не остаётся никаких, а в рюкзаке, кажется, было яблоко. Сойдёт на первое время.       Ох, не так Бестужев представлял себе новоселье.       Строго говоря, новосельем это и не было, — в конце концов, кто станет называть столь громким словом въезд в пыльную девятиэтажку с наскальной живописью и закоптившимися окнами в парадной, но Мишелю иррационально хотелось, чтобы даже в этой малопривлекательной обители, которая теперь, однако, блестела чистотой и негромко шуршала стиральной машинкой с теми самыми шторами цвета ночного неба, можно было отпраздновать переселение с друзьями, с послеполуночными разговорами о том, что теперь заживём, с гитарными переборами и районами-кварталами, с только что пожаренной картошечкой и вином прямо из бутылки — за отсутствием разнообразия в посуде.       Зато из списка у него есть гитара.       Миша меланхолично вздыхает, забираясь на диван с ногами и опуская щёку на притянутые к животу колени, капает водой с влажных после душа волос на чистые брюки и футболку и проводит пальцем по экрану телефона, стараясь сейчас не думать о том, что его заботы ещё даже не подошли к середине: нужно подключить вай-фай, нужно узнать, куда платить коммуналку, нужно… да чёрт знает сколько ещё нужно. А хочется простого человеческого — чтоб накормили, спать уложили, желательно — даже обняли, чтобы спалось лучше.       Лента в инстаграме, медленно обновляющаяся из-за барахлящего мобильного интернета, пестрит фотографиями одногруппников с летнего отдыха, коктейлями где-то на пляжах и видеозаписями, где кто-то с гомоном прыгает с тарзанки в речку. Мишель из дома уезжает обратно в Питер в середине июля, чтобы успеть поработать в какой-нибудь курьерской службе и поднакопить хотя бы на пару месяцев вперёд, а потому о речке может лишь мечтать, потирая успевшие сгореть за месяц плечи. На экране всплывает уведомление от планетария, что сегодняшней ночью ожидается пик активности метеорного потока Персеиды, однако жителям Петербурга из-за высокой облачности его увидеть не удастся.       Словно не веря астрономам, Миша подходит к окну и высовывается наполовину, нимало не заботясь о том, что голова у него — всё ещё влажная, а ночи в Петербурге — не жаркие. Кому-то явно не хватает простуды на исходе лета.       — Ну и где тут высокая облачность, — деланно-бодрым голосом интересуется Мишель у самого себя. — Даже ночь ещё толком не настала, может, ещё и ясно будет!..       Обманка для мозга срабатывает: и ему вдруг действительно делается смешно, словно это не он пару минут назад страдал по безвозвратно ушедшим возможностям.       — Я когда-нибудь, — вдохновенно продолжает Бестужев вещать в пустоту августовской прохлады, — сниму квартиру с видом на море! Или даже куплю. Действительно, зачем снимать, если можно купить? А пока и так сойдёт, даже звёзды видно. Ну, если присмотреться. И если не читать прогнозы.       Откуда-то слева раздаётся короткий смешок, и Мишель испуганно поворачивает голову: однако в соседнем окне никого не обнаруживается, никто не захлопывает, спалившись, форточку и не выкидывает дотлевающую сигарету, а лишь снизу доносятся вопли повздоривших алкашей. Покрываясь мурашками от налетевшего порыва ветра, Рюмин залезает обратно домой и решает, что раз уж не сложилось с шумной тусовкой, то он пошумит и сам. А что? Не сумеет, что ли?

***

      Починенная стрелка часов отстукивает секунды и минуты, становясь для Мишеля почти что перкуссией: в компании гитары вечер явно делается куда приятнее. Бестужев начинает с «Батарейки» и «Моего сердца», прямо посреди песни разражаясь по-дурацки счастливым смехом, что всё-таки ему удалось перехитрить сердце собственное, вздумавшее потосковать, пародирует Высоцкого с мыслями, что если не затормозить широкую амплитуду маятника собственной психики, то отдыхать на канатчиковой даче пропишется уже он сам, и упускает момент, когда скатывается обратно в меланхолию.       — Врачи напишут мне в карточке — неврастеник, лечение… — где-то на этих словах ему делается совсем не смешно, однако Мишель раз за разом повторяет, что ему всего-то хотелось, чтоб его любили, и чувствует какое-то мазохистское наслаждение, когда в груди мучительно-сладко стягивает от призраков давно ушедших любовей и осознания нехватки чего-то жизненно важного.       Да переключи ты уже пластинку, — молит остаток разума откуда-то из глубины Мишиной головы, и он в самом деле срывается на пару композиций Сплин: только легче отчего-то не делается, и Бестужев вновь возвращается к ми-минорам и фа-мажорам, к подставленным к горлу лезвиям и неосторожным шагам по болоту.       — А я, тонущий в иле, молча смотрел вокруг, — вытягивает Бестужев верхние ноты, приподнимая в отчаянии брови и морща нос, — я всего лишь хотел, чтоб меня любили!..       Когда в стену раздаются глухие удары, Мишель понимает, что он доигрался, и скользит глазами по циферблату: ну да, так и есть. Без четверти полночь. А это значит, что он максимально близок к тому, чтобы провести первую ночь в ближайшем отделении по восьмой статье.       — Я буквально пять строчек ещё, простите, пожалуйста! — погромче сообщает он, перекрывая голосом мелодию, и уходит на припев. Гулять так гулять, а обрывать песню из-за каких-то старорежимных зануд — кощунство.       Когда затихает финальный аккорд, а Мишин голос срывается на последнем слоге, несколько минут стоит тишина. Где-то вдалеке слышно, как идёт поезд, парой этажей ниже мяукает кошка (непременно трёхцветная, почему-то уверен Бестужев), а на кухне едва уловимо гудит пустой холодильник. Мишель в полумраке поудобнее перехватывает гитару и, вздыхая, утыкается подбородком в корпус.       — Эй, горе-любовник.       От неожиданности Рюмин вздрагивает и роняет инструмент на пол, судорожно шепча извинения вперемешку с ругательствами.       — Ой. Ты гитару уронил, — доносится из-за стены, и Бестужев готов поклясться, что в голосе нет ни капли насмешки.       — А то я не заметил, — на всякий случай огрызается он, нежно поглаживая гриф.       — Я тебя не хотел напугать, — миролюбиво продолжает стена. — Ты новый сосед? Не припомню, чтобы Николай Семёнович так безнадёжно мучился от любви.       Мишелю делается неудержимо смешно, и он фыркает, спустя секунду заходясь в звонком хохоте.       — Да не мучаюсь я, — отсмеявшись, заверяет он. — Просто… настроение сегодня такое.       Судя по голосу, за стеной живёт совсем не дикий сосед-ремонтник и не скандалист. По крайне мере, Мише кажется, что у отрицательных персонажей сказки в хрущёвке такого голоса, терпкого, словно вишня в коньяке, и окутывающего, как плед осенним вечером, быть попросту не может.       — Эй, — несмело окликает он, залезая на спинку дивана и прислоняясь ухом к стене. — Ты здесь?       В соседней квартире хмыкают.       — Нет, ушёл за хлебом, — парируют из-за стены. — Ты откуда такой среди лета взялся? Студент?       — Ага, — соглашается Мишель. — Я рано приехал. Работал. А что, сильно мешаю?       — Извини, — как-то сконфуженно отвечает собеседник (у него наверняка тёмные волосы, проносится в голове у Бестужева). — Не мешаешь. Просто стало интересно.       Молчание.       — А ты что? По ночам курсовые пишешь или ложишься в десять вечера, просыпаешься в семь утра? — Миша не собирается дразниться, но собирается выяснить всё разом: по его стойкому предубеждению, по такому режиму могут жить только жуткие зануды. Ему отчаянно не хочется, чтобы новый сосед оказался занудой.       — Как видишь, в десять я уже не лёг, — со смешком констатируют факт по ту сторону. — Курсовые… когда придётся. Я просто не люблю ложиться рано.       Слава богам, выдыхает Мишель отчего-то с облегчением. Хоть здесь ему повезло.       — Я сначала думал, ты в полицию звонить начнёшь, — признаётся он.       За стеной раздаётся смех — негромкий и тёплый, как будто нагретые на солнце каштаны, и Миша пытается представить улыбку незнакомца: интересно, есть ли у него ямочки? А губы тонкие или пухлые? Размыкает ли он их при улыбке?       — Нет, мне просто стало тебя жалко. Так уж ты отчаянно взывал… У тебя что, тут друзей нет, чтобы новоселье отметить?       — Так все разъехались, — доверительно сообщает Миша, стараясь не показывать, что вопрос его задел, — и пока не вернулись. Август же, зачем так рано возвращаться. Все по домам или на море.       — Ты не расстраивайся. Это ничего. Зато ты звёзды нашёл. Я их уже год здесь разглядеть не могу, — признаётся то ли в шутку, то ли всерьёз. — А у тебя они вспыхнули так легко на облачном небе.       Мишель чувствует, как краска заливает лицо и уши; толщину стен он не предусмотрел совершенно, а это значит, что соседу весь день пришлось слушать и русскую попсу, и рок семидесятых, и разговоры с самим собой, и обещания окон с видом на море. Не то что ему когда-то было дело до мнения окружающих, но почему-то конкретно перед этим ему немного стыдно. Как будто за спиной у человека показываешь язык, а к тебе в этот момент оборачиваются.       — Ладно, — невнятно бормочет Миша, соскальзывая на диван и устраивая голову поудобнее: до него только сейчас доходит, что все подушки и одеяла остались в собственности общежития, и спать ему решительно не на чем. Из шкафа, где уже аккуратно разложены вещи, достаёт несколько свитеров пообъёмистей и кладёт под голову, а укрываться… ну, можно и широким полотенцем, в конце концов. Быстро заснёт — не заметит неудобств, а завтра купит всё, что надо.       Только вот соседу всё неймётся.       — Слушай, — тихо говорит он, — не хочешь ко мне зайти?       — Э-э-э… — Бестужев уверен, что ему мерещится. — Чего?       — Нет, если ты не хочешь, то не надо, — смущение собеседника чувствуется даже в комнате. — Я просто подумал, ну, вдруг тебе захочется хотя бы чаю выпить. В честь новоселья. И знакомства.       — Мы же не знакомы.       — Ну, заодно и познакомимся. Всё-таки соседи. Вдруг что понадобится — будем знать, к кому обращаться.       Желудок отзывается урчанием. Разум — байками о том, как неразумные мальчики общались с незнакомцами, а потом оказывались расчленёнными в речке.       — Я… точно не помешаю? — уточняет Миша, садясь на диване и рассеянно запуская пальцы в волосы.       — Приходи давай, — добродушно усмехаются в соседней квартире. В парадной тихо хлопает дверь.       Мишель дёргает ручку входной двери — вот балда, закрыться на ночь забыл, выскальзывает в парадную, поворачивает ключ в замке, разворачивается лицом к соседу и забывает, как дышать.       Сосед не похож ни на один маргинальный элемент, которых в красках успел напредставлять Мишель днём.       Сосед похож на итальянские сумерки, на чёрный кофе с миндальным сиропом, на перекаты французских слов, на морские волны в ночи, на сталь острых клинков и на мягкость шоколадных маффинов.       — Ну привет, герой-любовник, — улыбается он — с ямочками и разомкнутыми тонкими губами. — Я Серёжа.       От чего, Бестужев, ты там страдал — от недостатка любви?       — Миша, — обескураженно выдыхает он и мысленно ударяет себя по щекам. — Слушай… ты точно не собирался спать? Извини, я если тебе помешал.       Сосед — Се-рё-жа — кивает в сторону собственной квартиры.       — Проходи. Не стесняйся.       В соседней квартире светло, уютно и пахнет выпечкой, на подоконнике лежит стопка книг (ну и какой умник хранит книги на кухне), из комнаты доносится бормотание динамика с подкастом о проблемах антропогенеза, а на плите ворчит чайник, и Бестужев чувствует, как расплывается в совершенно идиотской улыбке, потому что делается так спокойно, словно душа наконец-то нашла пристанище.       — Хорошо тут у тебя, — сообщает он, тщетно пытаясь придать лицу обычное выражение. — Давно тут живёшь?       — Несколько лет, — с готовностью отвечает Серёжа. — На Техноложку ездить удобно, я там в универе учусь, за квартиру берут недорого, продуктовый совсем рядом и сквер есть, ты не ходил ещё, наверное, а то, что район не очень, так это не беда, я всё равно здесь появляюсь, только чтобы поспать. Не стой на пороге, — прибавляет он, доставая из буфета чашки разной степени полосатости, — садись. А ты чем занимаешься?       Разговаривать с новым соседом очень легко: и Миша рассказывает, что приехал он из-под Нижнего Новгорода, любит музыку, учится на международных отношениях и увлекается разным, так что да, будет читать вслух стихи, греметь кухонными принадлежностями, шуметь гитарой и, возможно, даже иногда петь в душе. Лучше пусть сразу поймёт, с кем придётся делить квадратные метры, поделённые тонкой стеной.       Серёжа, кажется, и не против: смотрит с лёгким прищуром, как будто из глубины глаз проглядывает натура безобидного лесного демона, улыбается одним уголком губ и тонкими пальцами разминает листочки мелиссы, чтобы заварка получилась ароматнее.       — Что ж, — невозмутимо сообщает он, опуская чашку с завитками пара перед беззащитно-самоуверенным Мишей и отрезая подрумянившийся пирог, — думаю, ты оживишь это место. У тебя, кстати, голос красивый — я успел оценить.       Бестужеву хватает, чтобы смутиться в край и чуть не пролить на себя кипяток.       — Спасибо, — бормочет он, утыкаясь взглядом в чашку с таким интересом, словно там показывают мультфильмы. — Я честно не знал, что тут такие тонкие стены.       Серёжа всё-таки не сдерживается и фыркает. Господи, какое очаровательное недоразумение.       — Поверь, мне гораздо больше нравится слушать тебя, чем вопли соседей-алкоголиков, которым впору вызывать не то вытрезвитель, не то полицию.       Значит, про соседей всё-таки частично угадал.       — Тогда, — Мишель сбрасывает с себя оцепенение и улыбается широко-широко, — считаю это своей индульгенцией. Жалобы отныне не принимаются.       Он наконец отхлёбывает чай и в ту же секунду чувствует, как по венам разливается животворящее тепло, как в лёгких делается больше воздуха, а сердцу становится просторнее, — совершенно не то, что пакетики с краской, гордо именуемые эрл-греем, а настоящая заварка с травами, только кажется, что сосед у него — явно чародей, вместо чая соорудивший приворотное зелье, и Миша готов отдать своё сердце и душу уже прямо сейчас, только бы никогда больше не притрагиваться к отвратительным заварочным пакетикам и не уходить никуда из этой чудесной квартиры.       — Кому душу продать, чтобы такой чай научиться заваривать, — Мишель зажмуривается с блаженным стоном. — А пирог с чем? Тоже колдунский?       — С черникой, — тихо откликается Серёжа, с удовольствием прикусывая губу. — Я не колдун, если ты об этом.       Мишель недоверчиво хмыкает.       — Все так говорят. Психи отрицают своё душевное нездоровье, убийцы — совершаемые преступления, а колдуны — то, что они колдуны. Откуда мне знать.       — Сколько живу, ни разу такого чуда, как ты, не видел, — признаётся сосед-не-колдун. — Ты же сейчас не всерьёз?       Несколько секунд они смотрят друг другу в глаза — серые с зелёными искрами в карие с примесью солнечных лучей, кто кого переглядит, и хором прыскают смехом от невразумительности и абсурдности всего диалога.       — С тобой даже анекдоты не нужны, — Серёжа вытирает ресницы от выступивших слёз, — ты всегда из обычного чаепития умудряешься сделать цирк?       — Так веселее, даже не говори, что ты против!       Серёжа — не против.       Цифры на электронных часах микроволновки меняются на 00:39, на 00:57, переползают за час ночи. Мишель узнаёт, что Серёже двадцать два, что ему остаётся последний год в магистратуре, что он ездит на мотоцикле и любит чёрные кожаные перчатки на полпальца, что у него два брата, один из которых увлекается живописью, а другой — философией, что сам Серёжа общается с ними часто и охотно, что ещё ему нравится научно-популярная литература и вообще всё, что ни черта не исследовано, а оттого и манит в пять раз сильнее.       — И да. По секрету. Я тоже играю на гитаре, — ободряюще улыбается Серёжа. — Так что можем иногда устраивать обмен опытом.       Мишель думает, что ещё и гитара — это уж слишком, а нервы у него не железные, чтобы спокойно относиться к такому самому замечательному-восхитительному-идеальному соседу, который с каждой секундой всё вернее прописывается где-то в засекреченной местности слева около пятого ребра. Собирается ли он с этим бороться? Нет, определённо нет.       — Ты заходи с гитарой, когда захочешь. Волшебного чая и пирога, правда, не обещаю, — со смешком предупреждает Бестужев, — но лазанью как-нибудь сообразим. Да и без гитары — тоже заходи…       За окном уже совсем темнеет, в стекло негромко бьётся ветка рябины, даже стихают внизу разборки. Мишель из-под ресниц смотрит на Серёжу, на опущенные глаза, на невероятный нос, на то, как парень задумчиво обводит пальцем рисунок на скатерти, и думает, что такое новоселье даже лучше, чем он себе представлял. В конце концов, кто ещё вот так случайно окажется в квартире чародея, который не то что не стал ругаться из-за шума в позднее время, но даже обеспечил едой и душевными разговорами?       От особенно ощутимого удара ветки по окну оба вздрагивают, словно стряхивая с себя налёт сна.       — Я к себе пойду, — негромко говорит Миша, поднимаясь из-за стола и включая воду в раковине — помыть чашки. — Поздно уже, а ты, может, завтра с утра занят, не выспишься.       — Завтра суббота, Миш, — напоминает Серёжа. — Оставь, я сам вымою…       Мишель дёргает головой в знак протеста и пощедрее льёт на губку моющее средство.       — Миш.       — Ну что?       — У тебя хоть одеяло-то есть?       Обычного вопроса хватает, чтобы вокруг Рюмина вновь разлетелись смешинки.       — У тебя дыра в стене или третье око?       — У меня — логика, — Серёже тоже делается весело, — я вообще-то математик. Мне нетрудно догадаться, что с твоей… удалью ты вполне мог забыть об элементарных вещах.       — Куплю амулет против магии, — обещает Бестужев. — Мне с тобой рядом жить уже страшно. Нет у меня одеяла, нет. Завтра куплю, точнее, — он прячет в ладонь зевок, — уже сегодня.       Серёжа медленно ведёт пальцами по тёмным волнистым волосам, и внутри у Миши — воплощение поговорки «сгорел сарай — гори и хата», всё полыхает рыжим пламенем, лижет горячими языками сердце, а ещё кто-то тихонечко повизгивает, как будто ему не восемнадцать, а восемь, и он в первый раз влюбляется. Впрочем, он даже не против.       — Я сейчас.       Серёжа возвращается спустя минуту из комнаты с тёпло-зелёным пледом, аккуратно свёрнутым в рулон.       — Держи, — улыбается уголком губ, — первую ночь надо спать с комфортом.       — Почему?       Серёжа пожимает плечами и позволяет Мишелю додумать самому.       — Спасибо, — шероховатым голосом отвечает Бестужев. — Я тебе его завтра занесу, как только своим обзаведусь, и вообще спасибо за чай и компанию.       — Я же только рад, — заверяет его сосед, на прощание легонько сжимая ладонями Мишины плечи в дружеском жесте. — С тобой и правда не заскучаешь.       Миша довольно улыбается и выскальзывает за дверь.       — Спокойной ночи, — всё-таки решается попробовать, как звучит его имя, — Серёжа.       — И тебе спокойной.       Собственная квартира встречает Мишеля ароматом хлорки и ягодного геля для душа, пустотой и необжитостью. Он проходит к своему дивану, на котором собирается провести ближайшие часов десять, убирает обратно в чехол гитару и без сил падает на мягкую обивку.       Хороший вечер получился.       В тишине тикают часы, плед пахнет чем-то невыносимо родным и напоминает на ощупь не то летние облака, не то одуванчики в начале мая, а у Мишеля в голове — сладкая дремота и ощущение чего-то приятного, словно ему пообещали хорошую погоду на ближайший месяц, два бесплатных концерта, конфеты с ромашками на обёртке, прогулку под звездопадом и объятия пять раз в день по расписанию.       — Эй. — По стене тихо скребут, заставляя Мишу повернуться на другой бок. — Герой-любовник. Твоя потребность в любви на сегодня удовлетворена?       Мишель, лёжа на спине, по достоинству оценивает шутку и разражается громким, счастливым смехом.