О менестрелях и чародеях

      Щекочущие прикосновения солнечных лучей вычерчивают на Мишиных щеках невидимые узоры, оставаясь переплетениями сна и реальности, тёплыми следами подбираются к трепещущим ресницам. Несколько минут после пробуждения Мишель лежит с закрытыми глазами, впитывая в себя каждый звук, каждый запах, каждое ощущение. Открытая на ночь форточка щедро льёт в квартиру щебетание птиц, проснувшихся намного раньше самого Бестужева, и радостную возню малышей на детской площадке прямо перед окнами, по-прежнему пахнет летом — беззаботностью и свободой последнего месяца перед учёбой, что радует больше всего, утренняя прохлада ласково касается высунутых из-под пледа ступней. Мишель переворачивается на живот, утыкаясь носом в мягкий ворс, и с наслаждением делает глубокий вдох: аромат по-прежнему отзывается в памяти необъяснимо приятными воспоминаниями, так и не оформляющимися в чёткие мысли, и отчего-то заставляет подумать, что и Серёжины волосы при ближайшем изучении пахнут примерно так же. Бестужев трясёт головой, выгоняя прочь сонную несуразицу, и думает, как бы утащить этот самый плед себе в собственность или хотя бы в длительную аренду с последующим выкупом: так можно, им преподавали основы экономики на первом курсе, он учил.       Из-за стены не раздаётся ни звука: то ли оттого, что днём всегда слышно меньше, чем по ночам, то ли оттого, что сосед действительно ещё спит, утомившись после полуночных посиделок. А может, уже ушёл по делам? Или всего-навсего умеет вести себя тихо и культурно, не доставляя проблем окружающим. Миша улыбается своим мыслям, представляя, как Серёжа неслышными шагами передвигается по квартире, как чуть проскальзывает носками на поворотах, и на всякий случай решает сегодня не шуметь: отчаянно не хочется быть скотиной по отношению к тому, кто так радушно отнёсся к незнакомцу, даже не видя его в глаза. Где-то далеко на задворках сознания Бестужеву интересно узнать, любит ли его сосед спать подольше или встаёт рано так же легко, как и сам Мишель — для него-то уж точно ранний подъём не проблема, даже если ночь расщедрилась всего на несколько часов сна. Он соскальзывает на пол, тут же делает несколько отжиманий и, даже не прочищая горло пожеланием доброго утра самому себе, идёт в ванную.       С учинением грохота, впрочем, прекрасно справляются и без Мишеля: где-то на площадке, по ощущениям — этажом выше, раздаётся адский стук, словно по лестнице спускают кастрюлю с гвоздями, следом доносится нечленораздельный крик, о содержании которого можно лишь догадываться, и, наконец, звук захлопывающейся двери. О да. Миша здесь явно не самый интересный кадр. Он хихикает, прикидывая, как часто здесь такое происходит, и надеется, что его волшебный сосед успевает свалить раньше, чем начинается цирк.       Оптимизма Мишеньке не занимать: не то природная склонность искрить солнечными лучами, не то — воодушевление от переезда и обретения крайне приятного соседства делают даже рутинные дела намного проще. На столе с вечера забыто яблоко, так и не доеденное после ночных приключений, а в кармане рюкзака — единственный чайный пакетик, так что завтрак Бестужев считает почти удавшимся. Заливая в чашку кипяток и наблюдая, как причудливо окрашивается вода, он вновь невольно возвращается мыслями к прошедшему вечеру: в сердце тут же пробуждается восторженно-неадекватное желание улыбаться в пустоту, дышать полной грудью и, возможно, выращивать на подоконнике цветы — ну уж нет, таких побочных эффектов ему точно не надо, Мише бы о себе как-нибудь не забывать, чтобы пытаться не убить ещё и фиалки. Или герань. Или что ещё должно расти на подоконниках, когда отчаянно хочется любить и о чём-нибудь заботиться? В общем, он готов остановиться примерно на том уровне, где это всё ещё не переходит во что-то необратимое и, разумеется, непоправимое, и сейчас — как раз самое время. Впрочем, если Мишина голова — это крупная корпорация по Разработке Важных Стратегий, то больше всего шума в данный момент исходит от двух отделов: первый из них отвечает за вытаскивание рюминской задницы из ожидаемых и не очень приключений, другой же — за экспериментальные разработки в духе «а что, если». Нынешнее что, если заваривает самый вкусный во всём мире чай и катается на мотоцикле.       Словно в подтверждение закона о вселенских взаимосвязях, под окнами рычит двигатель, и Мишель запоздало бросается к подоконнику, чтобы посмотреть, не его ли это сосед отправляется в путь, но успевает лишь засечь, как глянцево-чёрное заднее крыло исчезает из виду за поворотом со двора. Случай явно бережёт его от передоза эстетикой.       — Bicycle, bicycle, I want to ride my bicycle, — нараспев произносит Бестужев, вспоминая известную песенку о маломощном транспортном средстве, Звёздных войнах, Питере Пэне и чём-то ещё, явно меркнущем на фоне заводной и прилипчивой мелодии.       С Серёжей они не пересекаются ни на лестничной площадке, когда Мишель всё-таки вылетает из квартиры на поиски недостающих атрибутов проживания в отдельной квартире, ни около подъезда, где пока что пустуют скамейки с облупившейся краской, а клумба, заросшая вьюнками, испускает струйку дыма от выброшенной вместо урны сигареты, ни даже по пути к супермаркету, — и вскоре Бестужеву делается совершенно некогда думать о волшебных Серёжиных глазах и о том, как было бы здорово, наверное, как-нибудь поиграть на гитаре дуэтом. Единственный раз за весь день его мысли вновь скребутся по черепу звуками знакомого голоса лишь в тот момент, когда Миша вспоминает, что в его посудном шкафу гордо соседствуют чашка со сколотым краем, глубокая тарелка для супа и ещё одна — помельче, что априори исключает возможность оказать достойный приём гостям — точнее, одному гостю, которого он готов принять в любое время дня и ночи. На всякий случай, краснея и изо всех сил мысленно закатывая глаза на попытки доказать самому себе, что это всё из простой вежливости и предусмотрительности, Рюмин добрую четверть часа проводит в посудном отделе, выбирая кружку достаточно синего цвета, который отчего-то стойко ассоциируется с Серёжей и напоминает густое ночное небо, блюдца с птичками и ещё какую-то тарелку с ежом на донышке. Теперь можно быть спокойным. В конце концов, всегда лучше иметь тарелку с ежом, чем без ежа, а скучных монохромных вещей в повседневности и без того хватает, верно?       За день Мишель успевает продемонстрировать чудеса скорости и ловкости и почти готов записаться в повелители времени, ибо со стороны кажется, что без пространственно-временных манипуляций сегодня не обошлось: на решение практически всех бытовых вопросов ему хватает около двенадцати часов, и он мысленно прикрепляет себе на грудь медаль за успешную борьбу с прокрастинацией. К вечеру, утомившись праведными трудами и едва разлепляя глаза, Бестужев шкворчит на кухне яичницей, игнорируя общепринятый стереотип об утренней еде, — кто вообще это придумал, а после почти моментально проваливается в сон. Вот ведь чёрт, горячим стыдом обжигает сознание перед тем, как Рюмин окончательно выключается. Он снова забыл про одеяло и про то, что плед надо было сегодня вернуть законному владельцу. Мишель несколько раз моргает, смотрит на часы и решает, что беспокоить Серёжу в столь позднее время будет грубостью ещё большей, чем вынужденная задержка постельной принадлежности.       — Я, честное слово, не специально, — бормочет он, словно сосед может его услышать, и засыпает. Снятся ему старые сказки о лесных жителях, какие-то непонятные слова, складывающиеся в очертания на полуночном небе, и незнакомые силуэты в чёрных кожанках.

***

      — Да на кой сдался ему этот плед, ну?       Расставаться с тёплым, самым мягким, самым уютным пледом, под которым Мишелю вспоминается что-то домашнее и такое, чего в реальности, пожалуй, никогда и не случалось, ему отчаянно не хочется — как и не хочется обманывать доверие соседа, так любезно поделившимся своей вещью. С другой стороны, чем быстрее Бестужев соберётся её вернуть, тем скорее увидит Серёжу — чтобы проверить, действительно ли тот не явился плодом его больного воображения и не пришёл из параллельной вселенной, чтобы спасти незадачливого студента-международника от голодной и холодной смерти.       А действительно ли ему хочется проверять? Может, стоит оставить его лучшей своей сказкой?       — И давно ты здесь стоишь? — раздаётся позади смеющийся голос. Миша, не замечая, что уже несколько минут буравит взглядом соседскую дверь, сжимая в руках свёрнутый плед, разворачивается резко, словно по команде «кругом»: по лестнице неторопливо поднимается на седьмой этаж Серёжа, сжимая в одной руке холщовую сумку, очевидно, с продуктами, а в другой — сверкающий мотоциклетный шлем.       — Да я… — Мишель моментально покрывается мучительно алыми пятнами и силится подобрать слова, прижимая к груди ткань с таким отчаянием, будто только она способна сейчас защитить его от всего мира. — Я тебе вчера не занёс, забегался. Вот… хотел сейчас отдать.       — Так на площадке-то чего пылишься? — проникновенно интересуется Серёжа, подходя ближе и роясь в карманах кожанки в поисках ключей. Мишель неожиданно для себя допускает мысль, что в этих карманах наверняка при желании можно найти не только ключи, но и полусонную бабочку, сноп волшебных искр, пару созвездий и прожигающие язык карамельки.       — Позвонить забыл, — честно отвечает Бестужев, понимая, как по-идиотски складывается ситуация. Где-то в Отделе экспериментальных разработок раздаётся чудовищно громкий смех. — В дверь. Ну то есть…       При ближайшем повторном рассмотрении выясняется, что от повышенной влажности на улице волосы у Серёжи завиваются сильнее, чем дома, что он чуточку выше самого Мишеля — так, что глаза находятся примерно на уровне чуть вздёрнутого носа, и в голову Бестужеву приходит странное сравнение, что линия носа его невозможного соседа чем-то похожа на траекторию движения самолёта, идущего на взлёт. Миша поспешно моргает, сбрасывая наваждение, и понимает, что импровизированный его монолог со сбивчивым объяснением совершенно никуда не годится.       — Короче, я на площадку вышел, хотел придумать, что сказать в своё оправдание, почему не вернул вчера, но так ничего и не придумалось, я просто по-дурацки забыл, — на одном дыхании выпаливает он: волнение вдруг отпускает, разжимая стальные пальцы. — Так что готов отдать сейчас и в качестве компенсации за задержку приглашаю на завтрак.       Уголок Серёжиных губ медленно ползёт вверх, пока наконец лестничная клетка не заполняется переливами тёплого смеха.       — Ты нашёл, конечно, из-за чего переживать, — просмеявшись, констатирует он. — Скажи честно, Миш, ты всё-таки разжился одеялом?       — Нет, но…       — Вот и всё, — прерывает его Серёжа. — Потом отдашь, не к спеху. Тебе сейчас и так есть чем озаботиться, всё же переезд, не обо всём так сразу помнишь. Знаю на своём опыте — хотя мне очень помогли родители, когда я съезжал.       Мишель уже не пытается думать, что же такого хорошего он сделал в прошлой жизни, что заслужил вот такого соседа, и где так нагрешил Серёжа, что ему достался — Рюмин.       — Так всё-таки… может, завтрак? — осторожно интересуется он, в глубине души радуясь, что как минимум ещё одна ночь косвенных объятий с одним знакомым чародеем ему обеспечена. — Ты прости, мне правда жутко неудобно.       Серёжа вздыхает, наконец извлекая связку с брелоком-медиатором с гордой надписью «Ария», и с лёгкой улыбкой смотрит на соседа: взъерошенное существо с торчащими в разные стороны острыми локтями, взгляд — как у напуганного енота, но с проскальзывающими дерзинками по кромке зрачков, и чёрт, слишком уютный, слишком домашний, слишком книжный, даже если предыдущим вечером успелось выслушать из-за стены концентрированную порцию ругательств явно не литературного характера, когда, судя по звукам, на пол грохнулось что-то тяжёлое.       — Я только вещи занесу, — сообщает он. — И зайду. И бога ради, Миша, не переживай так по всякой ерунде. Я не злопамятный, это между прочим, на будущее.       Мишель кивает и скрывается за дверью собственной квартиры, прижимаясь спиной к стене, облегчённо выдыхая и расплываясь в дурной счастливой улыбке. Если во вселенной и есть какой-то высший разум, то порой он довольно чутко улавливает мечты глупых-глупых влюблённых мальчиков.       Когда на плите уже вовсю бодро шипит омлет с помидорами, а Бестужев пытается одновременно помешивать неоднородную субстанцию, наливать в чайник воду и ногой закрывать дверцу холодильника, пространство разлетается на тысячу осколков трелью дверного звонка — нет, ну это перебор.       — Заходи, открыто! — орёт Миша, перекрывая шкворчание — себе он не готовит на завтрак ничего сложнее залитых молоком хлопьев, но в ответ на проявленную доброту можно и постараться. — Тебе всегда без приглашения!       Входная дверь захлопывается с тихим щелчком, что подтверждает умение соседа не создавать вокруг себя вихрь и шумиху, в отличие от стиля жизни беспокойного Бестужева, и поворачивается замок.       — Мне всё чаще начинает казаться, что выражение «душа нараспашку» — это примерно на девяносто восемь процентов про тебя, — признаётся Серёжа, замирая на пороге кухни и плечом прислоняясь к стене. — И ещё мне кажется, что дверь у тебя открыта не только для меня, а вообще едва ли закрывается хоть когда-то.       Миша хмыкает, всё-таки расправляясь с чайником и поджигая спичку. Перед мысленным взором тут же возникает кирпичный дом в Кудрёшках, переднее крыльцо с отколовшейся плиткой и заднее — с деревянными ступенями, выгоревшими под летним зноем, вспоминается, что дверь там закрывалась разве что на ночь, потому что всё остальное время Бестужев находился то на улице, то в огороде, измазывая колени в земле при прополке пятиметровых грядок, а дома долгими летними днями появлялся в лучшем случае на обед. Ну и чтобы переночевать, и то не всегда. В конце концов, какой нормальный человек станет спать в мягкой кровати, когда можно свалить с деревенскими парнями на другой берег реки с единственной палаткой на шестерых и всю ночь жечь костры, жарить картошку и купаться в лунной дорожке?       — Детство, — изрекает он, — даёт о себе знать. Не отвык от свободной жизни без замков и затворов.       Да и от Серёжи, если честно, закрываться хочется меньше всего.       — Я печенье принёс.       Мишель поворачивается к гостю и медленно изгибает бровь.       — Зачем?       — Угостить…       — Сегодня я же тебя угощаю.       К гомону в Отделе экспериментальных разработок присоединяется истерический смех Отдела по предотвращению кретинизма, и на секунду Мишелю кажется, что каждый его диалог прописан сценаристом-двоечником, потому что Серёжу — со всей его, казалось бы, логичностью, приходится понимать — Мише так легко, но одновременно так трудно уловить волны его вселенной, настолько не похожей на его собственную, что думается, словно он сам делает что-то совершенно не так и ни черта не понимает, как всё же надо правильно.       — Лимонное, Миш, — уточняет Серёжа. — Мне подумалось, что тебе понравится.       Господи, он точно мысли читает.       — Ладно, — бормочет Рюмин, понимая, что система где-то даёт сбой, мигая красными огоньками. У него правила свои: тебе что-то дали — ты возвращаешь, тебе помогли — ты помогаешь в ответ, своего рода «быстрый расчёт» с каждым, кто в своё время оказывает ему услугу, для простоты понимания — обмен приблизительно равноценный, вроде позднего завтрака в обмен на поздний ужин. С Серёжей привычная схема, проверенная годами, не срабатывает, и Мишель усердно думает, отчего.       — Звёздно-гитарные парни обитают в инстаграме? — интересуется Серёжа, занимая позицию на табуретке и глядя на напряжённую, монолитно-прямую спину под футболкой цвета хаки.       — Обитают, — подтверждает Бестужев, не оборачиваясь, и выключает под сковородой огонь. — Я там, короче, сложно записан, так что возьми мой телефон, зайди в инсту, подпишись на себя прямо с моей странички. А то диктовать неохота.       — А пароль какой?       — А там нет пароля.       Серёжа пару секунд недоумённо смотрит в экран чужого телефона, чувствуя себя по меньшей мере странно. Заставка оптимистично светит надписью «Моя жизнь, когда хочу, тогда и долбанутый», характеризуя, похоже, состояние души ненаглядного Мишеньки. Серёжа быстро находит розово-фиолетовую иконку с фотокамерой, вбивает в поиск свой ник, отправляет запрос на подписку и снова блокирует телефон, всё сильнее убеждаясь в какой-то абсолютно безбашенной, неосторожной, необъяснимой открытости Бестужева. Как будто не боится. Как будто уверен, что везде — сплошь добро и никакой опасности. Другой совсем, не такой, как Серёжа.       На его мобильник приходит уведомление: Michel.Bestougeff.Rumine подписался (-ась) на ваши обновления. Бестужев-Рюмин, значит. Подписаться в ответ.       Мишелю, кажется, глубоко безразлично, что кто-то совершенно свободно пользовался его телефоном: он не реагирует на короткую трель ответного уведомления, решая, что посмотрит позже, и вертится по кухне волчком, доставая тарелки, бросая чайные пакетики в чашки, чуть не всаживая в себя по неосторожности нож и чудом не проливая чай по дороге к столу.       — Приятного аппетита, — желает он, мельком отмечая, что Серёже идёт быть задумчивым, и отгоняя смущающую мысль в сторону. — Так, ну-ка, кто ты у нас?.. Муравьёв-Апостол? Серьёзно?       — Я над твоей фамилией не смеялся, между прочим, — вспыхивает Серёжа.       — Прости, прости, — Бестужев поднимает ладони вверх, — я просто привык, что обычно в мою сторону летят шутки и удивления, а тут — такой шанс, когда это вдруг могу сделать я. Извини, это совсем не смешно, но чёрт, всё-таки да — совпадения. Любишь фотографировать? — меняет тему он, пролистывая профиль вниз: здесь и сиреневые закаты, и пустынные предрассветные улицы, и кромки крыш, и чего только нет — в каждом снимке сквозит неуловимая атмосфера, по всей видимости, не имеющая возможности быть описанной никаким другим словом, кроме как Серёжина. — Красиво очень, я так не умею. А людей почему нет?       — А с людьми сложно, — Апостол возвращается в привычное расположение духа, понимая, что задевать его никто не хотел — защитную реакцию просто за столько лет никуда не деть. — Лучше ловить солнце, ты хотя бы точно знаешь, в какой момент можно его ухватить.       — То есть люди для тебя неуловимы? — уточняет Миша, подцепляя на вилку помидор — слава богам, в этот раз ничего не подгорело.       — То есть люди прекрасны в своей непостоянности, что едва ли отразишь на снимке, — он коротко улыбается, тут же переводя взгляд. В сознании у Мишеля бодро грохает гром и сверкает молния очередной долбанутой идеи, что, впрочем, отлично оправдывается его жизненным кредо на заставке. Посмотрим, как будешь прекрасен ты — в своей непостоянности.       Бестужев отлично знает, что означает термин «личное пространство», и знает, что за неудачные и несвоевременные снимки можно получить в глаз, только сейчас ему хочется рискнуть. Он наводит объектив телефона на отвлёкшегося Серёжу, не ожидающего подвоха, — какой низкий трюк, — фокусирует камеру, пальцем двигает шкалу цветового режима, чтобы уловить каждый оттенок открывающейся перед ним картины, и щёлкает кнопкой съёмки.       — Ты сейчас что сделал? — Серёжа вскидывает голову, недоверчиво глядя на соседа.       — Отразил на снимке человеческую непостоянность, — невозмутимо отвечает Миша, убирая телефон и возвращаясь к завтраку, словно ничего особенного не произошло.       — Покажи, — просит Серёжа.       — Не покажу.       — У тебя телефон без блокировки, — напоминает Апостол, стараясь выглядеть уверенным в каждом своём слове — не то что ему сейчас очень это удаётся.       — А ты — слишком порядочный, чтобы так бесстыже пользоваться моим доверием, — парирует Мишель. — Потом покажу. Когда смогу убедиться, — не удерживается от колкости, — что ты — не эфемерное существо, которое не отображается на фотографиях.       — Ну конечно, в остроумии ты ещё не упражнялся с утра, — обречённо вздыхает Муравьёв-Апостол. Обиженным, однако, он ничуть не выглядит: и Мише вдруг кажется, что это всё — налёт смущения, неожиданности, будто никто и никогда не фотографировал его случайно, без фальшивого давайте все посмотрим в объектив и улыбнёмся. От этой догадки ему хочется забить его снимками хоть всю память, потому что дарить людям воспоминания — бесценно, ещё бесценнее — такое неоднозначное Серёжино выражение лица, но во много раз лучше — факт, что можно в любой момент, в смысле, совсем в любой, вспомнить каждую чёрточку, каждую деталь этого чёртова сгустка эстетики. Ты с ума сходишь, вздыхает мысленно Рюмин.       — Скину тебе потом, так уж и быть, — озорно сверкает глазами он, отодвигая телефон подальше от Апостола — на всякий пожарный. — Не обижайся на меня, просто иногда кто-то должен фотографировать фотографов.       Полутора дней знакомства явно мало, чтобы Мишель успел толком узнать хоть что-то о своём соседе и — хотелось бы — возможно, друге. Вопросов же становится всё больше подобно тому, как возрастает число в геометрической прогрессии, и наблюдения Бестужева не дают почти никаких ответов. Серёжа готов впускать в свою квартиру незнакомцев и делиться ужином, но с трудом делится собой — говорит лишь то, что стоит знать в пределах выстроенных границ. Он живо интересуется собеседником, но едва ли позволяет делать в ответ то же самое — словно от любого встречного действия его личное пространство идёт трещинами. Он открытый — но отчего-то чертовски замкнутый, в доспехах, но шпага всегда в ножнах, — готов держать оборону, если потребуется, но не станет нападать сам. Он отдаёт, отдаёт всё, что может помочь кому-то другому, и Бестужев уверен на двести процентов, что не он один такой особенный, кому удалось добиться расположения Апостола, — это наверняка срослось с его мироощущением. Умеет ли он принимать так же легко, как дарить? Мишель сомневается, но теперь — словно зажигается в голове фонарик идеи — ему очень хочется это проверить.       — Хочешь, вечером покажу тебе парк, — негромко предлагает Серёжа, словно не уверен, нужно ли это говорить. — Там и озеро есть.       — А утки? — уточняет Бестужев так, словно утки — в любом парке самое главное.       Апостол задумывается, озадаченный нестандартным вопросом.       — Есть белки. И снегири зимой, но уток, признаться, я там никогда не встречал. Только… а тебе зачем?       — С утками, — доверительно сообщает Мишель, — всегда лучше, чем без них. Они смешные. Но ничего, белки сойдут тоже. А когда вечером?       — Часов в семь? — неуверенно предлагает Серёжа. — Мне до тех пор нужно съездить к другу. Я давно ему помочь обещал.       Губы Бестужева дёргаются и расплываются в улыбке, и Серёжа — неожиданно для самого себя — с облегчением выдыхает, будто бы изначально боялся отказа.       — Ага. Давай, — Мишель сияет открытым взглядом, и не улыбнуться ему в ответ — невозможно. — Ты стучи, как будешь готов. Я тоже постараюсь вернуться к этому времени.       Нет, он не постарается, чёрт возьми — он с половины седьмого будет дёргаться от каждого случайного звука в надежде, что это за ним. Рюмин себя, к счастью, знает — и готов отвесить себе подзатыльник за чрезмерную впечатлительность и наивность в вопросах особенной нужности людям.       — Классный ёж, — говорит напоследок Серёжа, видя на дне тарелки рисунок и заставляя Мишу одновременно залиться краской и почувствовать отзвук гордости — за свою изобретательность.

***

      Мишель очень любит жить, но конкретно сейчас ему хочется либо сдохнуть поскорее, чтобы на полной скорости не слететь с обрыва, где едва ли стоят хоть какие-нибудь заграждения, оберегающие горе-водителей от рискованной траектории, либо съехать с квартиры с тем же намерением, — потому что он буквально кожей чувствует, как совсем скоро контролировать свои чувства перестанет. А дальше — начнёт в эйфории ходить по стенам, спать от избытка энергии забудет, возможно, даже освоит какое-нибудь новое занятие вроде стрельбы из импровизированного канцелярского лука по пластиковым бутылкам, чуть позже — влетит в состояние глубочайшего экзистенциального кризиса с вечными вопросами о том, кто он такой и какого дьявола живёт так, как живёт, захочет выпустить стрелу из этого самого лука себе в висок за то, что опять вовремя не затормозил, потом — угомонится и, возможно, даже перестанет ощущать исступлённо-радостное жжение в груди при виде Серёжиного силуэта.       Только вот договор на аренду заключён у него как минимум на три месяца, а значит, и Хэллоуин он вынужден будет разделить с волшебником за стеной. Почему волшебником? Мишель не знает, ему так удобнее. В конце концов, без магии его сердцем точно не завладеть — нет же? А всё, что случается вот так внезапно, всё — проделки нездешние, неясные. Так, впрочем, гораздо проще, чем согласиться, что распахивать сердце и душу каждому, кто к нему добр, — не всегда самая лучшая стратегия.       Рюмин честно держится, чтобы не полезть в галерею тут же, как за Апостолом захлопывается дверь, а самому ему нужно снова куда-то мчаться, что-то решать, в общем, спасать мир по меньшей мере свой собственный, так и не обустроенный до конца для комфортного в нём проживания. Он держится час и два, держится, смыкая пальцы на шее у воображаемой влюблённости, чтобы та хоть ненадолго затерялась в глубинах сознания, держится, когда телефон обжигает карман изнутри, словно испытывая Мишу на прочность, пока тот всё-таки тащит домой пакет с одеялом, но оборона даёт сбой, отступая за линию фронта и рушась под огнём воспоминаний об апостольской улыбке.       Ай да Мишенька, ай да умница-мальчик.       В Отделе по предотвращению кретинизма кто-то с нервным смешком выходит из окна, когда на весь экран вспыхивает сделанная утром фотография, а Мишелю от нахлынувшего чувства необъяснимого восторга хочется пешком сбегать до Луны, обогнуть земной шар и вернуться обратно — ждать обещанной прогулки. На снимке Серёжа смотрит чуть вбок и вниз, легонько наклоняя голову, и чудится, словно весь он окутан ореолом некой таинственности, непостижимости, думает о чём-то таком, что по щелчку пальцев не разгадать.       Фотография выбивает из Мишиных лёгких весь воздух, и он, словно пугаясь самого себя, тут же её сворачивает, несколько раз делая вдох-выдох и стараясь не быть идиотом. Снова тянется к телефону, мысленно давая себе по рукам, но, чуть щурясь, будто бы так увидит меньше, всё-таки открывает картинку.       У него идеальные брови, по которым хочется невесомо вести пальцем. У него идеально падает тень на худые скулы. У него сомкнутые губы, о которых пока думать попросту страшно. У него — бледная кожа без единого намёка на веснушки. У него эта идеальность буквально в каждой чёрточке.       У него, чёрт его дери, в руках нож, который он вот-вот всадит под Мишино ребро, и ощущения будут — отнюдь не метафорические.       — Ай, сволочь! — отчаянно выплёвывает Бестужев, когда телефон чересчур громко в сумеречной тишине вздрагивает уведомлением.       S.Apostol. 18:57       Привет, ты не передумал, всё в силе? Я тебя жду около подъезда, но если ты занят, дай знать.       За точку в конце предложения Мише хочется отрывать руки. За сомнение в его обещании — этими же оторванными руками кое-кого побить.       Он молча спрыгивает с подоконника, завязывает кеды, поспешно дёргая за шнурки и только запутывая их ещё больше, и, игнорируя лифт, скатывается по лестнице с твёрдым намерением высказать всё, что думает о недоверии его слову.       Вежливо отвечающий на вопросы сидящих у подъезда соседских бабушек Серёжа даже не поворачивает головы — вот это выдержка, — когда тяжёлая металлическая дверь с пинка распахивается во всю ширину и ударяется о стену, выбрасывая наружу взмыленного быстрым спуском Мишеля. Серёже всё нипочём — зато околоподъездная мафия в полном составе вздрагивает и готовится высказать бурю неудовольствия нарушителям общественного порядка.       — Прошу меня извинить, пора идти, — Апостол обезоруживающе улыбается прежде, чем на Мишу обрушится шторм, и за локоть тянет его в сторону, чтобы поскорее скрыться из виду.       — Отношения с соседями — сразу мимо, — шепчет Бестужев, изо всех сил сдерживая подступающую волну смеха. — Они везде такие зануды?       — Лучше тебе не проверять на прочность их терпение, — Серёжа выглядит серьёзным, но в глазах — пляшут озорные демоны, смеётся где-то внутри. — Ополчатся — и прощай твоя спокойная жизнь.       — Где бы хоть разок раздобыть её такую — спокойную, — бормочет Миша, чувствуя прилив необъяснимого веселья: сделал гадость — на душе радость, как неодобрительно сказали бы дома, однако здесь другое, здесь — всего лишь мальчишеское озорство, из которого он так до сих пор и не вырос.       Августовские сумерки тянутся медленно, будто смешиваются в палитре краски — голубые, сиреневые, густо-синие. Мише нравится, когда август — это о ночных кострах, о последних, а потому и самых сладких, отголосках лета, о пока ещё тёплом ветре, ласково обнимающем за плечи, и о малине в деревянных лотках. Ему нравится, когда — без оглядки, чтобы просто лететь на тарзанке до самой середины реки, чтобы разжать в последний момент руки и со счастливым смехом рухнуть с высоты в воду, хлебнуть пресной воды и долго откашливаться, убирать с лица налипшие волосы, ему всё это нравится, потому что — искренне. Так же, как нравится сейчас идти по дорожке сквера рядом с Серёжей, говорить обо всём на свете и представлять, будто бледно светящийся фонарь в конце аллеи — совсем никакой не фонарь, а самый настоящий вход в другую вселенную.       — …хорошо, что тебя тогда не было. Эй, ты куда, Мишель, нам до пруда в другую сторону, — привычное обращение из уст Серёжи звучит особенно ласково, и Бестужев думает, как бы не разулыбаться как идиот, но всё-таки послушно сворачивает за Апостолом, провожая фонарь долгим взглядом.       Пруд кажется бесконечно глубоким, — таким же, как и огромное небо, отражает полусферу одного из петербургских районов с высокими тополями, отцветшими в середине июня, многоэтажками, перистыми облаками и — совсем чуточку — чьими-то снами.       — Ты, помнится, говорил, что никогда здесь уток не видел, — задумчиво сообщает Миша, глядя куда-то в сторону берега, обнесённого заграждением от любителей искупаться в неположенном месте.       — Так я и… — Серёжа останавливается на середине предложения, прослеживая за направлением взгляда Рюмина. — Клянусь тебе, не было раньше. За всё время — ни разу.       На траву, мерно покрякивая и встряхиваясь от воды, выходит большая коричневая утка и целое семейство утят величиной с горсть.       — Магия, — констатирует Мишель. — Колдовство. И опять в твоём присутствии.       — Мне, похоже, проще будет самому признаться, чтобы ты не подверг меня суду инквизиции, да? — обречённо вздыхает Апостол, впрочем, удивлённый не меньше Мишиного. — Ладно, наверное, это какое-то совпадение. Хочешь, можем их покормить.       — Чем это ты их кормить собрался?       — Тут булочная недалеко, — говорит Серёжа, под выжидающим взглядом Бестужева чувствуя себя так, словно отвечает экзамен — сумасшедший дом какой-то.       — Вот ведь радость, — иронически хмыкает он. — Ты извини за вопрос… у тебя за пределами Петербурга есть родственники?       — Ну, во Франции…       Мишель закатывает глаза.       — Всё с тобой ясно, дорогой мой городской житель, — и за непонимающий взгляд Серёжи он готов отдать буквально всё — какой он в этот момент очаровательный, кто бы понял. — Уток нельзя кормить хлебом, это я для справки. Овощи там, огурцы, капуста — а от хлеба умереть могут. Сколько, — он не удерживается от дурацкой провокационной шутки, — как ты думаешь, сколько уток ты за свои двадцать два года успел сгубить?       — Я не специально, я правда не знал, — бубнит Серёжа, топя конец фразы в звонком смехе Бестужева.       — Да не переживай, ладно, — он щёлкает пальцами, восстанавливая дыхание и изрядно веселясь при взгляде на погрустневшее лицо Апостола, — просто теперь знай, что им только органический корм, и всё будет… фак!       Если Мишель спокойно стоит на месте, то, вероятно, это не Мишель вовсе: лекция об утках чуть не превращается в операцию по спасению Бестужева, потому что тот слишком далеко перегибается через ограду — чёрт дёрнул — и с воплем едва не летит в воду. Едва — потому что в последний момент Серёжа успевает среагировать на прогрессирующий идиотизм и ухватить Мишу за плечо, резко потянув на себя.       — Ну? Сам решил стать органическим кормом? Вот выпендрёжник, — шёпотом смеётся Апостол, когда лопатки Миши упираются в его грудь, а сам недоутопленник задирает голову, чтобы столкнуться с взглядом проказнически искрящихся глаз.       — Пусти. Я бы не упал, — неровным голосом утверждает он. На его плече до сих пор горят клеймом отзвуки цепких прикосновений, словно пальцы у Серёжи нагреты пламенем. Бестужев готов поклясться, что время вокруг него растягивается подобно расплавленной конфете, и секундная стрелка его внутренних часов ползёт к следующей отметке настолько долго и муторно, что искривляется весь пространственно-временной континуум.       — Конечно.       Нет, Мишель однозначно не подписывался на ангела-хранителя вдобавок к съёмному жилью. А ещё не подписывался на то, чтобы чувствовать себя дураком. Тем более — вмазавшимся по самые печёнки дураком.       — Но про уток — ты запомни, — на всякий случай уточняет Бестужев, отстраняясь и молясь всем известным ему богам, чтобы ситуация забылась и никогда больше не вызывала вопросов. О да. Ему же самому так легко будет забыть горячие-горячие пальцы на своём плече, верно?       Происшествия заканчиваются, впрочем, довольно быстро: может быть, исчерпан суточный лимит, а может, всего-навсего успокаивается шило в известном месте, но оставшуюся прогулку они неспешно исследуют каждую аллею, ловят глазами белку, шустро взбирающуюся по шероховатому стволу поближе к кроне дерева, и договариваются о будущем в отношении соседства. Согласие между парнями устанавливается довольно быстро и, в общем, без особых ухищрений: оба стараются не мешать привычному течению жизни друг друга, делая вид, что стены имеют достаточную толщину, а потому не смущаются звуков собственной жизнедеятельности — что означает, что Серёже придётся довольно быстро привыкнуть к звукам гитары, внезапным взрывам смеха из-за стены и негромкому бормотанию, как и Мишель привыкнет, что иногда Муравьёв может не спать ночами напролёт и, соответственно, шебуршиться в позднее время. Обоих, кажется, всё устраивает, — а в особенности то, что в случае чего всегда можно быть уверенным, что тебя не бросят на произвол судьбы и по-добрососедски помогут. Впрочем, проверять, на сколько хватит терпения у его соседа, Миша пока желанием не горит: на сегодня однозначно хватит.       — Я, знаешь, мечтаю о звёздах, — вдохновенно взмахивает рукой он, поднимая голову и упираясь взглядом в тяжёлые ночные облака, — чтоб целое небо, чтоб каждый уголок — в огоньках, и чтоб созвездия отыскать все-все — ты когда-нибудь видел такое небо?       — Нет, — признаётся Серёжа, прикрывая глаза и пытаясь представить, каково это — но в памяти всплывают лишь фотографии из астрономических журналов, а совсем не личные воспоминания.       — Тут и не увидишь, конечно, — Мишель прикусывает губу чуть огорчённо, словно расстроен не столько за себя, сколько за никогда не видевшего звёзд Апостола. — А под Нижним оно всегда такое. Представь — просто ночью сидеть на крыльце, когда пахнет мятой и погасили все огни, и свет горит лишь в комнате, и лето, и воздух наполнен сверчками, а высоко-высоко над тобой — целая бескрайняя вселенная. Ты должен это увидеть, — завороженно шепчет Бестужев. — Давай ты когда-нибудь ко мне приедешь. Не знаю, может, получится. Нельзя ведь так прожить всю жизнь без звёзд.       Серёже в этот момент кажется, что все звёзды, которые только можно отыскать, он находит в светящемся переполняющим его счастьем Мише. Он немного замедляет шаг, пока Рюмин рвётся чуть вперёд, и незаметно — одним лёгким движением и без звука затвора — делает фотографию почти взлетающего от воодушевления в желтоватой полоске света фонаря Мишеля. Может быть, Серёжа не против — пустить в объектив немного прекрасной человеческой непостоянности.       — Ты где? Идёшь? — Миша оборачивается, улыбаясь искренне, открыто, счастливо, словно вся вселенная в эту секунду дарит ему заряд чего-то очень яркого и хорошего.       — Иду.       Серёжа идёт — на свет упавшей звезды.