О менестрелях и чародеях

These little wonders, These twists and turns of fate Time falls away, But these small hours, These small hours still remain — Rob Thomas — Little Wonders

      — Серёжа, ну пожалуйста! Это очень важно!       — Миш, ты хоть представляешь, что из Петербурга до тебя в одночасье не добраться? Это почти тысяча километров! — Серёжа честно старается сохранять спокойствие, но в разные стороны его разрывают и раздражение на бестужевскую безответственность — надо же ещё было умудриться так безалаберно забыть документы! — и злость на себя, стоит только представить, как на другом конце провода ненаглядный Мишель в отчаянии прикусывает губы и влажно блестит глазами, а он устраивает ему разнос по телефону, хотя не имеет никакого права, и жжение в груди — он так соскучился за эти несколько дней, что никто не устраивает за стеной шоу и не к кому заходить, чтобы позвать есть мороженое на набережной.       — Я правда понимаю! Но мне очень нужно! И ты здесь мне тоже очень нужен! — Миша звенит пропитанным мольбой голосом, и у Серёжи не остаётся никаких сил на возражения. — Прости, что приходится тебя так выдёргивать, но ведь у тебя даже учёба ещё не началась!       — Ладно, — тихо говорит в трубку Серёжа. — Куда ехать?       — До Нижнего, — с готовностью отвечает Мишель, и Муравьёву так и видится, как тот где-то за сотни километров чуть приподнимается от избытка чувств на носочки, покачивается, пружинит легко на пальцах. — А я тебя там уже встречу, ты сам иначе потеряешься, а вернёмся мы вместе, ну или ты раньше, а я позже, вдруг тебе надо будет заранее приехать, но у меня билет вроде на седьмое…       — Мишенька, останови свою пулемётную очередь, — Серёжа едва сдерживает улыбку, за несколько дней почти отвыкая от забавной Мишиной привычки в моменты волнения тараторить так, что Эминему впору подвинуться с пьедестала. — Где искать твои документы?       — Там, короче, в ящике вроде папка лежала, а может, я её на столе оставил, не помню… в общем, посмотришь, ладно? Если что, позвони, я тебе скажу, что искать, — на фоне слышится скрип двери, шорохи, словно в трубке помехи, и звук чего-то падающего.       — Хорошо. К завтрашнему вечеру жди, я сейчас возьму билет, — обещает Серёжа. — Может, тебе ещё что-то нужно отсюда привезти?       — Ничего не надо! — Мишель сияет улыбкой так, что даже на петербургском небе солнце вдруг начинает греть чуточку сильнее. — Ты, главное, сам приезжай, я тебя жду очень. Можешь даже не брать сменную одежду, я тебе всё дам, у меня тут домашняя одежда есть, так что не тащи ничего… А, ещё вспомнил! Окно у меня в квартире закрой, пожалуйста, а то я форточку случайно оставил открытой.       — Ага. Ладно. У вас холодно?       — Тепло у нас, тепло! — уверяет Бестужев. — Даже лучше, чем в Питере, и дождей не намечается!       От обилия восклицательных знаков в Мишиной речи у Серёжи начинает звенеть в ушах, однако он улыбается, прикрывая глаза и живо представляя себе воодушевлённого, наверняка загоревшего ещё больше под нижегородским солнцем Рюмина. Он так, чёрт возьми, скучает.       — Ты лучший, — уже тише добавляет Миша, судя по звукам, прикрывая трубку рукой.       Серёжа улыбается по-дурацки широко, чересчур затягивая паузу.       — Да уж. Ещё бы.       Телефон вспыхивает надписью «Мишель Б.-Р. Вызов завершён», и несколько секунд Апостол молча смотрит на смазанную фотографию контакта: на снимке Бестужев, улыбаясь совершенно сдуревше и жмурясь от мажущего по переносице солнечного луча, только-только вылезает из вагончика американских горок, растрёпанный, раскрасневшийся от воплей до хрипоты и бессовестно счастливый.       В парк аттракционов они успевают сходить в самом начале сентября, когда у школьников уже начинаются занятия и улицы заполоняют потоки разноцветных букетов и белых рубашек, а студенты свободны ещё пару дней и пару дней могут ловить последние мгновения каникул, и Серёжа по секрету признаётся, что за всю свою подходящую к концу студенческую жизнь ни разу не провожал лето именно так. Мишель ухмыляется и, кажется, чувствует себя абсолютно довольным, что в кои-то веки сумел пустить энергию в правильное русло, тем самым подарив человеку нужные моменты. Начало осени они встречают на улице, после ужина вдруг решая, что самым лучшим вариантом попрощаться с августом будет ночная прогулка, и до самого утра уходят из дома: они смотрят, как загораются фонари, как закрывают станции метро, как уходит от остановки последний автобус и как разводят мосты, шагают по набережным, пиная носками кроссовок пробку от бутылки, успевают под самое закрытие в продуктовый, чтобы купить эскимо и влажные салфетки («Потому что я знаю, как у кого-то сейчас мороженое начнёт капать, Миш»), и вдыхают аромат ночи, закрывая глаза, отключая разум и позволяя духу ночных улиц вести себя туда, куда ему заблагорассудится.       А спустя день Мишеля затребовали домой для решения каких-то срочных вопросов, — Бестужевы-Рюмины не то надумали переоформлять документы на своё имение, не то оказалось нужным согласие Мишеля на изменение площади владений, Серёжа так и не понял, впрочем, как и сам Мишель. Единственным вполне ясным событием было лишь то, что несколько дней назад Миша взял паспорт, покидал в рюкзак конфеты и два бутерброда, вручил торжественно Серёже ключи от собственной квартиры, мол, давай на всякий случай у тебя побудут, мало ли что, чмокнул в нос и свинтил в родные Кудрёшки. Можно подумать, так уж легко было отпустить от себя вечный праздник.       Муравьёв поворачивает ключ в соседней двери, чувствуя себя по меньшей мере странно, — замок на двери Бестужева всегда был скорее формальностью, нежели вещью, исполняющей свои прямые обязанности, — и чуть не задыхается от неожиданности: в атмосфере квартиры слишком много Мишеля, будто тот и не уезжал никуда, а сейчас выглянет из кухни и прокричит что-то бодро-приветственное. В воздухе витает аромат пионов, выпечки и мёда, свежо и сладко одновременно, и Серёжа на пару секунд прикрывает глаза, втягивая воздух через нос и дыша часто-часто, чтобы впитать в себя всю палитру таких знакомых запахов.       На подлокотник дивана небрежно брошена футболка, словно собирался Миша впопыхах и не успел всё убрать по местам, дверца шкафа чуть приоткрыта, по полу разлетелись листочки, — видимо, сквозило из окна. Серёжа наклоняется, собирает аккуратно бумаги, складывая их в стопку на столе, взглядом натыкается на раскрытую книгу — безалаберный, тут же проносится в голове характеристика несносного мальчишки, любящего позагибать страницы и почеркать прямо в книге. Апостол приглядывается, зацепляясь глазами за подчёркнутое особенно ярко предложение, и чувствует, как внутри волнами разливается тепло: «Подлинные чудеса не шумны. И самые важные события очень просты». Антуан де Сент-Экзюпери. Любимая книжка в детстве, — и, кажется, не только у него.       Серёже впервые хочется поспорить с прописными истинами, — потому что его чудо, свалившееся как звезда с неба скучным августовским вечером, шумит на девять этажей и чуточку — до чердака, заполняет собой всё пространство, не позволяя скрыться, но Серёжа и не против: поворачивается лицом, раскрывает навстречу грудную клетку, впускает чудо внутрь себя, насквозь пропитываясь звуками, запахами, ощущениями. Ему не страшно. С Мишей — не страшно.       Он перелистывает документы, быстро находя нужные, бережно убирает всё на место, прикрывает шкаф и зачем-то складывает футболку — так будет аккуратнее, несколько минут сидит на диване, вспоминая, как однажды задремал до самого рассвета, так и не узнав, чем закончился сериал, думает о том, как они вернутся обратно вместе, и мечтает, чтобы поскорее оказаться рядом.       А на следующее утро поезд, гремя колёсами, шумя на разные голоса и звякая ложкой в стакане, уносит его на юго-восток.

***

      — Наконец-то приехал! — Серёжу чуть не сшибает с ног жёлто-коричневый вихрь, обдавая ароматом полевых трав и чего-то свежего. — Я уж думал, ваш поезд по пути махновцы захватили!..       — Не поверишь, еле отбились, — смеётся Муравьёв, пока Мишель тянет его за локоть с платформы, пальцами вцепляясь так, словно боится потерять в суматохе вокзала.       В Нижнем тепло и ярко, и Серёже чудится, что из таких городов и получаются вот такие поцелованные солнцем мальчишки: со скачущими в светлых волосах солнечными зайчиками, с бликами внутри глаз, по цвету будто пропитанных травяным сбором, с бегущими по венам бурлящими реками вместо крови. Настоящие.       За пару дней дома Миша успевает загореть, ещё больше пропитаться теплом, обжигающим сквозь кожу, и обзавестись царапиной, перечёркивающей нос, — с ивы сорвался, представляешь, а она меня по лицу веткой ударила, — и Апостол с трудом держится, чтобы не провести пальцем по красной пунктирной полосе. Они выходят из здания вокзала, проходят по теневой стороне улицы и останавливаются около синего фордика, явно знавшего Мишу ещё в его школьные времена. Серёжин рюкзак отправляется на заднее сиденье, и Апостол с интересом наблюдает, как Мишель самозабвенно дёргает ручник, поворачивает ключ и мягко трогается с места.       — Не-а, нет у меня прав, — салон заполняется всплесками звонкого Мишиного смеха, когда парень улавливает витающий в воздухе невысказанный вопрос. — Но ты не переживай, я умею водить. У нас все пацаны умеют… В общем, не бойся, жизнь где-нибудь в канаве не закончим, нам ещё с тобой мир спасать, — подытоживает он вполне оптимистичной нотой.       — Твои родители не против, что у вас незапланированные гости? — чуть сконфуженно спрашивает Сергей.       — Они, — Мишель хмыкает, — крайне счастливы, что в этой жизни есть кто-то, кто приглядывает за, цитирую, мной, оболтусом, который вечно что-то забывает, в том числе включать вовремя мозги. Сейчас, правда, дома только мама, отец по работе уехал на пару дней, а я сказал им просто, что мне друг документы привезёт, вот они и обрадовались, — знаешь, они слишком хорошо о тебе думают, я ведь не рассказывал, что ты сам про себя иногда не помнишь… А вообще у нас дома пока цирк, там племянника на побывку привезли, так что всё вверх дном и гостиная занята, а тебя поселим у меня в комнате на диване, хорошо?       Километр за километром, перекрёсток за перекрёстком, — расстояние до Мишиного дома всё сокращается, а за окном проплывают не виданные ранее пейзажи, — у Серёжи перехватывает дух от бескрайних жёлтых полей, от выгоревшей под палящим солнцем травы, от голубого неба, распростёртого на всё полотно мироздания. Мишель иногда поворачивает голову, пронизывая Муравьёва лучистым взглядом и заставляя смущённо пробормотать что-то невразумительное вроде «смотри на дорогу», а в ответ дарит короткий смешок.       — Ну вот, приехали, выгружайся, — как ни в чём не бывало сообщает Мишель, тормозя напротив насыщенно-серого забора, из-под которого буйно растёт трава. — Здрасьте, тёть Лен!.. Я вам завтра банки занесу, мать сегодня их полдня перекладывает, — кричит на противоположную сторону улицы соседке в цветнике, вызывая у Серёжи не поддающиеся описанию чувства: будто бы часть жизни, скрытая от его глаз, наконец показывает своё лицо и окутывает незримыми объятиями. Уютно, будто бы все здесь давно знакомы и друг друга знают. Хотя почему «будто»?       — Это соседка наша, они с мамой вечно какими-то соленьями обмениваются, саженцами делятся, — объясняет Мишель на немой вопрос замершего около машины Серёжи, — да и вообще мило общаются, проблема только в том, что полоть всю эту красоту всё равно мне, а я терпеть не могу в траве возиться… Ладно, пойдём. Всё хорошо? Не мутит с дороги? — уточняет он, глядя на бледное Серёжино лицо.       Серёжа голову теряет от буйства красок, открывающихся перед ним во дворе кирпичного одноэтажного дома: прямо перед крыльцом разбит цветник с садовыми ромашками, розами, астрами, гладиолусами и другими цветами, назвать которые поимённо Апостол затрудняется, сияет глянцево-бордовым входная дверь над ступеньками крыльца, а в нос ударяет неописуемый аромат позднего лета и ранней осени. Серёже кажется, что за всю его жизнь он ни разу не был настолько близок к тому, чтобы от избытка ощущений, волнами накрывающих со всех сторон, потерять сознание.       — Дворцов и набережных нет, — будто бы в смущении говорит Миша, — но имеется сад с цветами и гамак. И вообще много всего разного. Я тебе покажу.       — Ты здесь вырос? — Серёжа вдыхает полной грудью и надышаться не может: так ярко, так пробирающе, так всепоглощающе, что даже не верится, что кто-то может видеть такое каждый раз.       — Ага. Тут что-то даже старше меня, представляешь? Вон та яблоня, например, её сажали в год рождения моего брата…       — Я, знаешь… никогда не хотел променять Петербург на что-то ещё, но здесь всё такое… живое, — сбивчиво признаётся Муравьёв, надеясь, что не выглядит слишком уж поехавшим. — Это совсем другие ощущения.       Мишель улыбается уголком губ и приглашающе качает головой в сторону двери.       — Мам, я дома! — вопит он, перекрывая шум где-то в глубине дома, и уже тише добавляет: — Пошли, она там вроде на кухне, заодно руки помоем. Ты не стесняйся, всё хорошо, — легонько толкает Серёжу в плечо, улыбаясь одними глазами.       — Приехал? — раздаётся мелодичный голос в ответ, и в проёме появляется невысокая миловидная женщина, неуловимо чем-то напоминающая Серёже его собственную мать: не то мягкой улыбкой, не то добрым взглядом, не то морщинками на лбу, но — удивительное дело, — даже не услышав от неё ни слова в свой адрес, Апостол почему-то чувствует крайнее расположение и спокойствие.       — Это Серёжа, — Мишель кивает на Муравьёва, засовывая ладони поглубже в карманы, — а это моя мама, Екатерина Васильевна. Ну, я и раньше говорил, так что…       — Здравствуйте, Серёжа, — Екатерина Васильевна чуть склоняет голову, улыбаясь почти точь-в-точь как Мишель, только у Миши губы немного шире и улыбка сияет чуть ярче, — вы не представляете, как я рада, что вы иногда за Мишей присматриваете, всё-таки здравомыслящий человек с головой на плечах, спасибо, что не даёте ему влезть в неприятности…       Мишель за её спиной самозабвенно закатывает глаза и беззвучно ржёт, зажимая рот ладонью и выражая всё, что думает по поводу «здравомыслящего человека», и Серёжа совершенно теряется, куда деть глаза, — смотреть на Екатерину Васильевну он стесняется, потому что слишком уж его хвалят, на Мишу — опасно, иначе рассмеётся сам, в пол — некультурно, поэтому Апостол, заливаясь краской, утыкается взглядом в её плечо, пока Миша украдкой достаёт телефон, чтобы сфотографировать тот редкий момент, когда кому-то всё же удаётся смутить Серёжу до такой степени.       — Вы зря на него наговариваете, — утверждает Муравьёв, наконец совладав с собой, — а на самом деле я не так уж сильно в чём-то полезен, честно…       — Ой уж… — женщина машет рукой, подвигаясь с прохода, бросает красноречивый взгляд на сына, только-только справившегося с приступами хохота. — Вы проходите, Серёжа, располагайтесь. Миша, найди, во что переодеться, и приходите ужинать.       В ванной сияет белизной умывальник, Мишель кидает Серёже мыло, долго полощет руки и лицо, разбрызгивая вокруг воду и пену. Апостол слышит краем уха, как Екатерина Васильевна кричит что-то о том, чтобы Миша снова не облил водой всю ванную и пожалел её труд, и улыбается: видимо, все матери в чём-то одинаковы.       — Сейчас вещи кинешь у меня, переоденешься, будем есть. Ты не брал обратный билет? — интересуется Мишель, стирая со лба бегущую каплю воды.       — Нет ещё… — почему-то шёпотом отвечает Серёжа, у которого вдруг перехватывает сердце: до сих пор кажется странным, что впервые за несколько дней Бестужев стоит перед ним реальный, не голосом в трубке и не буквами в диалоге, не призрачным обликом во сне и даже не изображением в телефоне. У Мишеля дёргается краешек губ, и он молча тянет Серёжу за собой в комнату.       Постеры закрывают собой стены, на столе разбросаны художественные кисти и какие-то металлические гайки, о природе соседства которых можно лишь догадываться, и в каждой детали, в каждой мелочи присутствует Миша, все его противоречия и гармоничность в несобранности, вся его искренность и натура нараспашку. Мишель молча наблюдает за вертящим головой Серёжей, спиной облокачиваясь на тёмно-коричневый шкаф, и не торопится выпускать чужое запястье из кольца собственных пальцев, с удовольствием подмечая, как сердцебиение учащается, стоит Апостолу перевести взгляд на Бестужева и сделать шаг вперёд.       — Я по тебе скучал ужасно, — хрипло шепчет Серёжа почти в его губы, горячим дыханием сжигая разделяющие их миллиметры и чувствуя, как пульс перекрывает каждый вдох.       — Несколько дней отдыха от шума, грохота и цирка, тишина и покой, о чём здесь можно жалеть?       Бестужев иронизирует, смотрит неотрывно в глаза, дерзит, дразнится собой, просто находясь рядом, — юный демон-искуситель, остро чувствующий все самые беззащитные точки. Серёжа скользит глазами по мокрой пряди около лба, по чёткому контуру бровей, по трепещущим крыльям носа и той самой царапине, по тонким бледно-голубым венкам под ресницами, проводит ладонью по напряжённой, как обычно, спине, замечает, насколько меняется ощущение незначительной разницы в росте: чем ближе они находятся, тем ниже кажется Мишель, тем сильнее ему приходится поднимать голову, чтобы видеть Серёжино лицо.       — Кто тебе сказал, что это было мне нужно?       Мишель ухмыляется дьявольски, ни слова больше не говоря, наблюдает, как у Серёжи глаза темнеют, заполняя зрачками почти всю радужку, выжидает — терпение испытывает, на сколько ещё промедления хватит у Муравьёва нервов? а если ещё чуть ближе?       Серёжа с каждым разом убеждается всё прочнее, что комплексы вкупе с тормозами в бестужевской природе отсутствуют: стоит ему прекратить бесовские забавы, наконец уничтожая последнее расстояние между собой и извивающимися в ухмылке губами Мишеля, как у того напрочь срывает и без того барахлящий стоп-кран. Обнимает крепко, для самого себя незаметно комкая в пальцах светлую Серёжину футболку на плечах, всем телом льнёт, мычит что-то неразборчиво прямо в поцелуй, нимало не заботясь, как будет объяснять матери припухшие губы и нездоровый блеск в глазах, — мальчишка влюблён до одури, до таких пределов, когда о последствиях не думают вовсе.       — Тише, — воздух наэлектризован до предела, и Серёжа удивляется, как от его шёпота не летят искры. Он мягко обвивает Бестужева за талию, не давая пошевелиться, и несколько секунд просто вдыхает аромат золотящихся даже в сумраке комнаты кудрей.       — Не представляю, зачем я вообще уезжал, — сообщает Мишель куда-то в Серёжино плечо, ощущая, как по венам растекается вязкое янтарное тепло. — Ещё бы день, и без тебя бы свихнулся…       — Ты только за этим провернул все махинации, чтобы меня увидеть? — усмехается Апостол.       — Нет, конечно, причина вполне реальная, однако, — Мишель щурится хитро, — это всё явно того стоило.       Мишины пальцы осторожно разглаживают ткань футболки, он чуть прикрывает глаза, пытаясь прочувствовать, прожить момент тысячу раз, пока он искрится на кончиках пальцев остроконечными звёздами. Небо густеет сумеречной акварелью, обостряя запахи и размывая силуэты.       — Михаил Павлович, вас долго ждать? Или вы собираетесь заморить гостя голодом? — вопрошает из кухни Екатерина Васильевна так, что слышно через прикрытую дверь, и парни синхронно заливаются негромким смехом, понимая, что за всё время они так ничего и не сделали.

***

      Если бы существовало место, где меняется ход времени и стираются границы его понимания, то Серёжа непременно бы ответил, что нашёл такое место в Нижегородской области. Ему хватает пары часов, чтобы вдруг почувствовать себя ребёнком без обязательств и груза ответственности, почувствовать, как всё тело наполняется лёгкостью и почти звенит от чувства бесконечной свободы и собственной независимости ни от чего, что раньше — буквально вчера — казалось таким значимым.       — Хочешь посмотреть рассвет на реке? — как ни в чём не бывало предлагает Мишель с вечера, когда Екатерина Васильевна разгоняет всех по койкам, а парни лежат в темноте и негромко переговариваются: о дороге, о жарком сентябре, будто и не осень вовсе, о том, что Полька чуть не провалился в крышу гаража, когда они с одноклассниками после школы решили поискать приключений, о том, как Миша поначалу считал дни до возвращения в Петербург, но потом привык к дому вновь. Обо всём разговаривают, глядя в тёмный потолок и на лунную дорожку на полу.       — Хочу, — отвечает Серёжа, хоть и знает, что подниматься в несусветную рань ему будет трудно: это Миша — человек рассветов, человек-утро, Апостол же — любитель закатов, человек-сумерки, полумрак в ветвях сирени.       Мишель на Серёжу смотрит почти с нежностью: как у него широко распахиваются глаза от удивления, когда находится что-то такое, на что петербургская жизнь даже не могла намекнуть, как он дышит чуть глубже, чем обычно, словно стараясь вобрать в грудную клетку каждый новый оттенок, как иногда прикрывает глаза, запоминая, пряча в кладовую впечатлений всё, что ему нравится, как расслабляется, наконец сбрасывая с себя навязанные обществом, придуманные собой оковы, как улыбается ещё шире и ещё светлее, озаряясь так, будто солнечные лучи целуют его прямиком в сердце.       То, к чему Миша привыкает с рождения, для Серёжи в новинку: на просьбу матери принести помидоры и зелень Бестужев дёргает его за руку, чтобы сходить вместе, но вместо овощной лавки они идут в огород, лавируя между грядками и раздвигая кусты, чтобы выбрать помидор покраснее, ловят стрекоз с разноцветными крылышками, влезают в малинник, и Миша ехидно смеётся, когда Апостол начинает недоумённо хмуриться и чесать руки, на которых уже проявляются тонкие-тонкие розовые царапины от кустов с мелкими колючками. Утром парни всё-таки сбегают к реке, чтобы посмотреть, как клубится дымка прямо над водой, и у Серёжи перехватывает дыхание дважды: в первый раз — когда вместо входной двери они выбираются на улицу через окно («Там дверь дофига скрипучая, сейчас всех перебудим, а так на раз-два сбежим и вернёмся!»), и сердце радостно ёкает от какого-то необъяснимо хулиганского настроения, во второй — когда они добираются до реки, и перед Муравьёвым открывается несказанного очарования пейзаж: молочный туман пронизывают насквозь желтоватые лучи, наполняя всё пространство расплавленным золотом, где-то посередине реки раздаются всплески, которые Мишель объясняет выпрыгивающими из воды карасями (Серёжа не уверен точно, шутит Бестужев или нет, но на всякий случай верит), перекликаются на деревьях птицы, льются трели и пересвисты, проникая в самое нутро. Серёжа несмело подходит ближе к воде, сбрасывает обувь, шагает в прохладную воду, шевеля пальцами ног, пока Миша, затаив дыхание, наблюдает за раскрывающейся перед ним картиной.       Апостолу начинает казаться, что Кудрёшки — это не точка на карте, а своего рода внепространственный карман, мир, где вечное утро: свежее, юное, только-только пробуждающееся, оттого и очаровательное по-особенному. После рассвета сон куда-то улетучивается, оставляя после себя лишь расслабленность по всему телу и мягкую зевоту. Возвращаться домой не хочется никому, и Мишель размыкает ещё одно секретное место: любимую полянку чуть дальше за домом, где трава ещё даже не начала желтеть и по-прежнему сочна, будто в начале лета.       — Я рад, что ты приехал, — сбоящим от долгого молчания голосом признаётся Миша, чуть поворачивая голову и натыкаясь на профиль смотрящего в небо Серёжи.       На траве лежать Муравьёву тоже нравится: нравится ощущать лопатками, поясницей, затылком все изгибы поверхности, нравится, когда по телу будто пробегает ток от того, что шею щекочут травинки, нравится, когда лёгкие дуновения ветра вплетаются в пряди волос. Облака плывут медленно, собираясь в кучи и разделяясь на отдельные сгустки невесомой ваты, а где-то далеко гудят пролетающие самолёты: Мишель рассказывал, что за пару десятков километров есть аэродром, откуда иногда запускают кукурузник с парашютистами, и можно посмотреть, как с неба спускаются этакие разноцветные одуванчики.       — Наверное, я теперь понимаю, почему ты такой, какой есть, — лаконично признаётся Серёжа, не находя иных слов для того, чтобы что-то объяснить, но Миша и не спрашивает: кивает молча, понимая всё, что нужно понять.       За день Апостол успевает перемазать травой футболку, которую Мишель извлекает из недр своего шкафа, и почти в ужасе извиняется под смех Бестужева, когда прямо на шлеме Дарта Вейдера расцветают зелёные штрихи, чуть не получает по лбу мотыгой, валяющейся в огороде, но ограничивается синяком на плече (от Екатерины Васильевны влетает по итогам Мишелю, который разбросал по огороду инструменты и теперь калечит других людей), промокает под брызгами поливалки около цветника, запускает пенопластовый самолёт с пятилетним Мишиным племянником, оказывающимся на удивление серьёзным и собранным мальчуганом, в отличие от самого Миши, обгорает на солнце и подставляет обжигающуюся кожу лица Екатерине Васильевне, которая умело и быстро размазывает прохладную мазь. Миша позволяет ему удивляться: в кои-то веки Серёже не нужно следить за всем происходящим вокруг и держать руку на пульсе, чтобы не допустить неприятностей в своей жизни и жизни тех, кто ему дорог, а Мишель считает своим долгом подарить Апостолу несколько спокойных и свободных дней — за все те дни и годы, когда его свобода была лишь в рамках.       Впрочем, у него — мальчишки лишь с пучком солнечных лучей в руках и парой сюрпризов в кармане — ещё есть чем поделиться.

***

      — Если мы окажемся в какой-нибудь яме, кишащей непотребством, я за себя не ручаюсь, — приглушённо обещает Серёжа, когда после позднего ужина — если так можно назвать послеполуночное поедание маковых плюшек и чая с сорванными прямо с куста листьями мяты и смородины — Бестужев опять куда-то его тащит, на этот раз ещё и веля зажмуриться. — Куда мы вообще идём, Мишель? Можно мне уже открыть глаза?       — А ну-ка не подсматривать! — в ночной тишине раздаётся негромкий удар ладони о макушку. — Я же сказал, что это сюрприз, так чего ты мне его портишь?       Серёжа вновь послушно смыкает ресницы, всё же успевая разглядеть вокруг себя сплошное настоящее природное, и погружается в захватывающее предчувствие чего-то необыкновенного. Слух чутко улавливает стрекотание сверчков слева, справа, снизу, кажется, весь воздух наполнен уютным звуком. Лица касается ночная прохлада, вуалью щекоча нежную кожу, а на плече — заботливо направляющая ладонь Миши: пальцы иногда легонько вздрагивают, проходясь по разгорячённой дневным зноем коже.       Они идут пять минут и все десять: Мишель оживлённо рассказывает обо всём, о чём не успел поведать за день, о том, как едва не взорвалась банка с закрутками, как на веранде в день его приезда обнаружилась чужая кошка, по случайности забежавшая на свет и перепугавшая расслабившегося Бестужева, как матушке почти удалось в этом году вырастить кабачки, но одну грядку всё равно чем-то побило. Серёжа улыбается, чувствуя себя невообразимо легко, будто наконец, после долгих поисков и скитаний, он вдруг нашёл своё место.       — Ну вот, — шепчет наконец Миша, убирая руку с его плеча и вцепляясь в локоть. — Можешь открывать. Посмотри наверх.       Серёжа распахивает глаза — и завороженное «ах» застревает в гортани, так и не слетая с губ. Перед глазами плывёт реальность, из-под ног уходит мягкая почва, мир переворачивается с ног на голову, и всего две вещи остаются неизменными: тепло Мишиного присутствия здесь, совсем рядом, и необъятное, простирающееся до самых краёв вселенной небо.       Звёзды — пульсирующие светом и совсем бледные, яркие крупные алмазы и те, что серебристыми веснушками рассыпаны по насыщенно-бархатному полотку, — отражаются в глубине Серёжиных глаз, бьются живым пульсом, раскрываются под ресницами, падают на радужку, навсегда оставляя свои отпечатки. Пересекает небо яркой вспышкой пролетающий, возможно, из другой галактики метеор, подмигивая озорно и сгорая высоко-высоко в атмосфере.       У Серёжи распирает грудную клетку от полноты ощущений, но вместе с тем так сильно не хватает воздуха: и правы, тысячу раз правы были все писатели-романтики, говоря, что хотя бы раз в жизни нужно увидеть звёзды, и в голове не укладывается, как можно привыкнуть к такому чуду над головой.       «Даже звёзды видно, если приглядеться!» — колокольчиками звенит в его памяти Мишин голос из соседнего окна в день — ночь — их знакомства. Как Мишель жил с таким невозможным небом, а потом — перестал, уехал в Петербург, где ночью разглядишь разве что пару крохотных звёздочек? Как привык — как смирился? — что над ним нет этих ярких вспышек, этих жемчужин из морей других миров, этого дыхания вселенной?       Сердце у Апостола начинает биться часто-часто, стук-стук, динь-динь, отзывается перезвоном тонких металлических молоточков, он зажмуривается, не в силах совладать с захлёстывающими его эмоциями, и силится сделать вдох, прорываясь сквозь впивающиеся в горло острыми краями звёзды, но чувствует только, как ресницы предательски намокают, а губы растягиваются в самой счастливой, самой искренней за всю его жизнь улыбке, адресованной всему миру, и из груди рвётся громкий смех вперемешку со всхлипами.       — Эй, ну ты чего, — Мишель, совершенно сбитый с толку, обхватывает его за плечи, утыкается подбородком в ключицу: где-то рядом бьётся так живо Серёжин пульс. — Я же…       — Всё хорошо, — Серёжа задирает голову вверх до боли в шее, стискивает пальцы в районе Мишиных лопаток, всё-таки вдыхает — ночной воздух врывается в его лёгкие со свистом, будто открылся ещё один канал, — теряется среди заполняющих голову мыслей о том, как всё же малы они в масштабе целой вселенной, как долго течёт время, как живут звёзды совсем без них и проживут ещё сотни лет, загораясь и угасая, мигая огоньком из прошлого, и если Серёжа знает хоть что-нибудь, в чём может быть уверен без остатка, так это в том, что сейчас, вдыхая аромат последней перед отъездом ночи и держа в объятиях лучшего человека во всём мире, он — счастлив.