Роланд

      С ранним рассветом Жан встречал новый день в своей жизни, испытывая приятное покалывание по всему телу, напоминающее о вечерних тренировках. Правая рука все еще ныла от ушиба, полученного из-за его собственной невнимательности и неосторожности. В ожидании сна его мысли прогоняли тот бой снова и снова, подобно заезженной пластинке он просматривал один и тот же удар много и много раз под разными углами, обдумывая правильность своих движений. Его поражала мысль, что от даже небольшой ошибки бой может закончиться поражением, необходимо было просчитывать каждый шажок, учитывать количество и расположение врагов, окружение... Столько элементов вращалось в его голове в бездумной пляске, сбивая с толку и запугивая перед будущим спаррингом. Ему казалось, что он ни за что не сможет справиться со всеми этими нюансами, но он понимал, что у него нет другого выбора: если он решил стать человеком, стать мужчиной, стать воином, то разучивание основ ведения боя должно быть для него обязательным, базовым навыком. Он возлагал большие надежды на своего необычного учителя, энтузиазм которого его во многом вдохновлял на продолжение тренировок. Кстати, только сейчас Жан по-настоящему осознал, что он ничегошеньки не знает о своем наставнике помимо имени и принадлежности к некой древней эпохе, в которой благородные рыцари, закованные в латы и спасающие прекрасных дам от злых чудовищ и ничтожных королей, творили подвиги и вдохновляли жонглеров. Подходил ли на роль учителя человек из прошлого, ожившая легенда тогдашних лет, он не знал. Удивительно, но на вид настолько неподходящий текущему времени, словно сорванный со страниц учебников истории человек неплохо прижился в этом городке, чего нельзя сказать о Жане, которому казалось (и как бы прискорбно это не звучало), что он не был привязан в принципе ни к какому из времен. Пустой подобно чистому листу, он был создан с какой-то определенной, неведомой его целью, лишенный родителей, друзей, учителей, общества, детства, родины и истории, он ощущал себя лишним и неправильным, и это чувство разъедало его изнутри, портя вкус дармовой еды и запах свежих простыней. И в такие моменты его навещала успокаивающая мысль. После вчерашнего знакомства с городом он стал испытывать нечто, что мог бы описать только как связь с этим городом. Такой же непримечательный, небольшой, тихий и особо не выделяющийся, подобный многим городок, в нем все еще теплилась жизнь. Его малолюдные мостовые, гранитные статуи великих и забытых людей, улыбчивые и отзывчивые горожане, с теплом приветствующие друг друга и встречающие новый день... Он уже привязался к этому городу, ставшему для него приютом и убежищем. Мог ли он назвать его своей родиной?              Преисполненный молчаливых раздумий, Жан неторопливо одевался в своей комнате, одновременно наводя порядок на кровати. Царила мертвая тишина, и лишь щебет воробьев да гул теплого ветра сопровождал Жана в это полусонное утро. Выйдя из комнаты и спустившись ко входу, Жан вспомнил о вчерашней сцене перед хозяином гостиницы, от чего налился краской и, встретившись с ним взглядом, полушепотом произнес "Здравствуйте", на что тот лишь молча кивнул и вновь вернулся к новостной статье в местной газете. Жан оттолкнул входную дверь и вышел на крыльцо. Сейчас, без жизнерадостного Астольфо, всегда находящего тему для разговора, это место казалось застывшим во времени, беззвучным и неживым. Осознав, что это его первый раз, когда он сам решал за себя, куда направиться, он постоял несколько минут на месте, осматривая с холма, на котором стояла гостиница, янтарные виды города, который он теперь мог смело называть своим Домом. Одурманенный неожиданным осознанием собственной свободы, Жан побежал по заросшим травой каменным ступеням вниз к на данный момент безлюдной городской площади, звуком шагов прогоняя тишину. Промчавшись мимо неподвижных в своем скромном величии храмов и жилых домов, Жан очутился перед уже знакомым фонтаном, в центре которого стоял ужасно терпеливый рыцарь, сохранявший достойное молчание в своем вечном покое. Его добрый и мудрый взгляд напоминал мальчику о своем будущем, ради которого он сегодня встал с постели и пришел сюда. Но никого не было.              Вспоминая подробности вчерашнего последнего разговора с Астольфо, Жан прогуливался возле фонтана, ожидая прихода учителя для второго урока. "Апчхи!" - внезапно раздалось от фонтана, отвлекши юношу от размышлений. Жан попытался определить источник звука и подошел к фонтану, наклонившись над водой. Увидав свое рассеянное выражение лица, Жан ухмыльнулся и поправил взгляд в попытке сымитировать лицо учителя. Недурно вышло, вполне как настоящий Астольфо! Отвлекшись от невинных кривляний, Жан краем глаза заметил знакомую косу в отражении на водной глади. Вдруг некто воскликнул "En garde!" и спокойное водное зеркало треснуло от прыжка в воду неизвестного, вызвав сильную волну, окатившую и сбившую с ног Жана. Пока тот пытался вытереть глаза рукавом и привстать, он почувствовал острый наконечник меча на своем подбородке и, раскрыв глаза, увидел Астольфо, стоящего в фонтане с мечом в руке. Жан не мог сказать наверняка чем был он сейчас больше всего поражен: элегантностью, которую Астольфо сохранял, будучи по колено в воде, или смехотворностью сложившейся картины промокшего в сухую погоду рыцаря.        — Я застал тебя врасплох, не так ли? — самодовольно произнес Астольфо, плавно убирая в ножны меч. Жан встал и отряхнулся от воды. — И как долго ты меня там ждал, за статуей? — Часа два или три. На самом деле я и не считал, но после сотого перечитывания табличек магазинов на этой улице я неплохо так подустал. А еще замерз. Одно дело просто ждать пару часов, а другое - неподвижно стоять пару часов. — Вас, рыцарей, и этому учат? — Если бы. Такого терпения не помешало бы некоторым из наших паладинов. Столько бы проблем решилось! Но вот не сидится нам, воинам, на ровном месте. Дай лишь повод подраться да проявить себя в чем-то. — А ты меня научишь такому терпению? — Жан, многое из того, что тебе предстоит узнать и выучить, я не смогу тебе дать. Тебе нужно будет самому найти эти уроки и усвоить их. Поверь, нет учителя более великого, чем время! Оно научило меня, моего короля и тебя научит. — И как много же времени должно будет уйти на усвоение этих уроков? — Вся жизнь, Жан! Каждый год, каждый месяц, каждый день твоей жизни посвящен какому-то уроку. И только от тебя зависит, усвоишь ты его или нет. — Вся жизнь? То есть я никогда не смогу завершить обучение? — Нет-нет! Не в этом плане. Я хотел сказать, что... Ну, в каком-то смысле. Понимаешь, уроки эти неисчисляемы, и каждый по-своему ценен и важен. Никакое обучение нельзя до конца завершить, так как даже мастера своего дела порой открывают в своем ремесле нечто совершенно новое, доселе скрытое от них. Они совершенствуют свои искусства, после чего преподносят его своим ученикам, те же встают на их место и дополняют уже своими наблюдениями и открытиями. В этом волшебство обучения, Жан. В его непрерывности. Человек потому и особенное существо, так как только он переживает подобный процесс. Никакая улитка или собачка не сможет дать столько своим детям и ученикам, сколько взрослый человек, богатый опытом и знаниями, умениями и навыками. — Но если меня будет учить само время в течение целой жизни, зачем мне нужна помощь учителя, твоя помощь, Астольфо? — Потому что я беспокоюсь о тебе, Жан. В мире есть много как хороших, так и плохих уроков, и долг учителя — следить за тем, чтоб ты усваивал только самые правильные и нужные тебе! Именно им я и хочу тебя обучить! В конце концов, какая из меня историческая личность, если мне нечего передать подрастающему поколению? — Ты говоришь как если бы доживал свой век, но выглядишь очень молодо, да и слог твой прост. — К счастью, в этот мир я пришел в своем расцвете лет, иначе бы, только представь, ты бы и минуты не смог продержаться, разговаривая с древним стариком вместо прекрасного меня! Я был бы просто невыносим в свои последние годы, я это вижу. Старость никого не красит. И за это я должен благодарить чудо, что оказался здесь, пускай и ненадолго, с возможностью оставить хоть какой-то след в этом мире. — Постой. Ненадолго? Ты куда-то уйдешь? — Конечно. Я и сейчас на самом деле очень занят, можно сказать, что меня ждет служба. Еще одна из сотни других войн, из-за которой я был призван сюда. Но я постараюсь в моменты затишья и спокойствия навещать и учить тебя, не волнуйся. Война мой уход переживет, но собственный ученик — никогда.              И с этими словами Астольфо выпрыгнул из фонтана и повернулся к Жану, снова вынув меч из ножен. — Я был поражен твоими вчерашними успехами, Жан. Никогда я не видел, чтобы простой мальчишка в бою с рыцарем смог бы нанести ему удар. Я вижу, что ты схватываешь все на лету, и это очень здорово! Поэтому я решил сразу же перейти к следующему искусству — фехтованию! Махать кулаками — это, конечно, весело, но когда враг возьмется за оружие, не глупи. Вооружись сам и будь готов к жестокой борьбе, где малейший просчет может стоить жизни. Астольфо вытащил из удивительно маленького мешочка длинную деревянную палку и легким движением метнул ее в сторону Жана. Тот поймал ее и взмахнул ею пару раз, привыкая к весу и длине оружия. — В твоих руках — стальной меч, а я вооружен лишь палкой. Ты переоцениваешь мои возможности, Астольфо. — Не беспокойся насчет этого, Жан. Я просто сделаю вот так. — Астольфо подкинул меч в воздух и поймал его за лезвие. К счастью, латная перчатка предотвратила возникновение порезов. Удерживая таким образом меч в двух руках, Астольфо без лишних пауз и разговоров помчался на Жана, крепко сжимавшего сухое полено. В миг сократив дистанцию с противником, Астольфо замахнулся и ударил Жана по голове эфесом, отчего тот отшатнулся и чуть было не выранил палку из рук. "Что, не ожидал такого?" — сказал с довольной ухмылкой Астольфо и приготовился к следующей атаке. Жан пришел в чувство и набросился на Астольфо. Выпад был легко отражен ответным взмахом меча, после чего Жан был повален на землю быстрой подсечкой. Астольфо больше не церемонился, подойдя к тренировочному бою со всей серьезностью. Жан это осознал, встал и, заняв оборонительную позицию, принялся следить за движениями Астольфо. Тот двигался аккуратно и плавно, совсем не обремененный весом своего меча. Как продолжение его руки, он заносил его над собой и без какой-либо сложности наносил болезненные удары. От палки проку было мало, даже простейший блок не помогал из-за невозможности уследить за направлением атаки Астольфо. Он словно менял его прямо в процессе не теряя скорости и силы удара, что заставляло Жана держаться подальше от Астольфо и выжидать момента, когда тот попытается наброситься на него и поразить одним мощным замахом. Наконец Астольфо решился на такой прием, Жан встретил эфес его меча с дубиной и со всей силы оттолкнул меч от себя, заставив Астольфо потерять равновесие. В этот момент Жан ударил его в латы на груди, отчего палка треснула и сломалась, а паладин упал спиной на землю. Довольный удачной контратакой, Жан протянул Астольфо руку и помог ему встать.        — Неплохой удар, Жан! Ты снова меня удивляешь! Когда я стал постоянно идти в атаку, ты правильно поступил, когда контратаковал меня. Я боялся, что ты решишься провести весь бой в блоке, надеясь, что я устану раньше тебя и откроюсь для атаки. Ты же знаешь, что я могу хоть целый день так драться! Но в любом случае, ты правильно сделал — всегда контролируй свое оружие, ищи слабое место врага, экономь силы и выжидай удобного момента, не глупи, открываясь для бездумных атак и не забывай использовать ноги — каждая конечность подобна отдельному оружию, используй максимум из своих возможностей, тогда ты победишь! — Зря ты хвалишь меня, Астольфо. Я с трудом смог даже коснуться тебя, вспоминая вчерашний бой. Мне еще далеко до такой похвалы. Еще многому предстоит учиться. — Я ценю твою скромность, Жан, но поверь, я вижу, что у тебя талант. Огонек, которому нужно время и силы, чтобы вырасти до настоящего пламени, что греет сердца и благородит душу. Тебе нужно лишь время, чтоб дать этому таланту расцвести. А сейчас, я должен идти. Меня ожидают на передовой, и, боюсь, я не могу себе позволить оставаться с тобой еще некоторое время. Но обещаю, что я вернусь к вечеру, не позже! А пока что... Не пропадай! Астольфо уважительно поклонился и исчез в мягкой вспышке света словно по волшебству. Оставшись наедине с собой и расколотой палкой, Жан, потирая ушибленные места, присел у фонтана и испил воды, чтобы промочить горло после изнуряющего боя.              Солнце еще только-только занимало свое место на небосводе, а его лучи с трудом проламывали брешь в густых серых облаках, гонимых теплым ветром. То тут то там виднелись случайные прохожие, скользящие в переулках меж домов, словно спешившие поскорее зайти в помещение и укрыться. Площадь у фонтана же оставалась пустой, и лишь сохраняющие вечное молчание каменные герои своим взором давили на Жана, побуждая его покинуть поскорее территорию фонтана и пойти дальше вглубь города. Жан так и поступил.       Чем дальше Жан отдалялся от площади, тем заметнее преображался город с каждым шагом: старые лавочки и ларьки сменялись сетевыми книжными и хозяйственными магазинами, улицы уже не казались такими безлюдными, а перебежать улицу уже было не так просто в связи с возросшим транспортным потоком. Жан вглядывался в лица людей, изучал их, осматривал и пытался заставить себя поверить в то, что является таким же человеком, как и они. Что человеческое мог он подметить в городском обывателе? Вон мальчишка выбежал из продовольственного с двумя полными пакетами и, запыхавшийся, побрел в соседнюю аллею. Это изнемождение было знакомым Жану, но он не мог вспомнить точно, когда он его испытывал. Вчера он не уставал настолько сильно, а жить ему довелось всего лишь пару дней. Стало быть, он был таким уставшим позавчера? А что же было такое позавчера? Лишь мутные образы и дымка. А до этого — тьма и тишина. Наверняка у этого мальчугана жизнь гораздо более насыщенная событиями и впечатлениями, несмотря на столь юный возраст. Эта мысль раздосадовала Жана, и он стал сомневаться. Правильно ли поступает Астольфо, пытаясь сделать из него такого же, как и он сам? Может быть, они совершенно разные, и смелая идея Астольфо обречена на провал? Может быть, Жану нет места среди людей, и у него совершенно другая роль? Почему-то он очень сильно поверил в эту мысль, но какая у него роль — он не предполагал. Ему показалось, что он лишь приносит лишние хлопоты и тратит время своего учителя на бесполезные тренировки и разговоры. Нашедшая тоска подавила в Жане желание гулять, и он побрел из незнакомой улицы в сторону кафе, где они вчера еще трапезничали. Удивительно, но за все это время ему так и не захотелось есть, пока наконец он не увидел наклееные на окна плакаты со скидками на разные блюда, очень вкусно и дорого выглядящие. Но стоило ему взглянуть на цену, как он осознал, что у него не было ни гроша, а учитывая тот факт, что человеческое общество устроено на правиле договоренного обмена, ему вряд ли позволили задаром полакомиться горячим завтраком. Вчера Астольфо даже платил за него из своего кармана, а он не может даже толком поблагодарить своего бескорыстного друга за еду. От осознанного Жану стало дурно, и он присел на единственную в округе скамью, на которой уже сидела молодая женщина с ребенком, о чем-то играюще рассказывая своему чаду. А была ли у него мать? Помнил ли он ее? Были ли у нее волосы такие же черные, а глаза карие? Какой она была и почему она не здесь с ним, а где-то в далеком неизвестном? Бесконечные вопросы сменяли друг друга в пугающем хороводе, погружая Жана в размытые воспоминания. Безуспешно пытаясь увидеть в той темноте прошлой жизни хоть что-то напоминающее лицо матери, он лишь вспоминал ныне казавшееся диким чувство одиночества и бесцельности нечеловеческой жизни. Жан жил как человек лишь два дня, но кем он был до этого? И как долго? Мог ли он просто забыть свое прошлое, или его в принципе и не было? Но тогда каким образом Жан так легко принимал действительность как таковую, свыкался с жизнью этого города и усваивал уроки Астольфо? Может ли быть, что Жан только вспоминал то, что давным-давно забыл? Это бы многое объяснило, но не причину потери памяти.              Продолжая углубляться в размышения, Жан не заметил, как капля холодной воды приземлилась ему на кончик носа, приведя в чувство. Спустя секунду еще одна упала ему на макушку, а через мгновение полил проливной дождь, застав врасплох весь город. Одни стали торопливо искать в сумочках зонты, другие попрятались в теплых домах. Мать, что сидела возле него, мигом вскочила с места и, держа на руках свое дитя, быстрым шагом пошла в сторону автобусной остановки. Первый дождь в его жизни. А может быть и не первый... Пребывание под дождем успокоило Жана. Шум разбивающихся капель о землю, растущие с каждой секундой лужи, листья, плывущие в них подобно маленьким корабликам, отдавшимся всесильному потоку и бесцельно бороздящим бескрайнее море. Вглядевшись в одну из луж, Жан увидел свое дрожащее отражение. Все это напоминало ему о позавчерашнем дне - такой же мокрый холод, такая же дрожь в теле, такой же потерянный мальчишка без мамы и дома. Внезапно все вчерашние разговоры о героизме и цели в жизни стали терять смысл и сливаться в одну серую массу сомнений и сожалений.              Внезапно пронзительный детский крик разбудил Жана от тягостных дум и заставил насторожиться. Звук точно исходил из переулка слева, голос был напуган. Без задней мысли он помчался туда и, оббежав мусорные баки, увидел следующую сцену: несколько юношей в скрывавших лицо масках окружили девушку и прижали ее к стене, один из них, заметно выделявшийся выдающимся ростом, угрожал ей, приставив к шее нож-бабочку. Другой уже успел отобрать у девушки сумку и торопливо копошился в ней, выбрасывая на землю содержимое. — Эй, вы! Оставьте ее в покое! И сумку верните! - бандиты огалдели и повернулись к постороннему, лидер схватил попытавшуюся вырваться девушку за руку и надавил на шею ножом, от ранки по лезвию потекла капелька крови. — А ты что за мразь? — угрожающе произнес высокий человек в маске. — Мы вообще-то тут делом заняты. Проваливай отсюда или бабе кранты. — для пущей убедительности лидер провел лезвием по коже своей жертвы, от чего та вздрогнула и в страхе закрыла глаза. — Будьте людьми — отпустите ее! Она ничего вам не сделала! — С башкой ты не дружишь, парнишка. Она видела наши лица. Она сдаст нас. — девушка нервно сглотнула и пролепатала: — Клянусь, я никому вас не сдам! Я не знаю вас толком, я... — высокий человек ударил женщину коленом, от чего та замолчала, издав болезненный выкрик. — Заткнись! Если хоть еще одно словечко покинет твою глотку, то ты ею больше не сможешь воспользоваться. — Жан сделал шаг вперед и повысил свой голос. — Отпустите ее, не то я сам вас сдам! — Чушь! Кончай нести пургу и вали нахрен отсюда, шкет, пока самого не порезал. — Я не уйду! Я не оставлю ее в беде! Человеческая жизнь бесценна! — Знаешь, ты меня уже порядком достал. Пацаны, наваляйте ему!              В этот момент Жан заметил, что пока он разговаривал с одним, другие уже успели его окружить — отступать было некуда. Тогда Жан собрался с силами и, вспоминая на ходу вчерашний бой с Астольфо, принял боевую стойку. Двое бандитов, что препятствовали Жану бежать и стояли у него за спиной, набросились на него, но тот быстро отскочил в сторону, в результате чего оба бандита столкнулись лбами друг с другом и упали на землю, слегка контуженные. Пока те пытались встать, Жан, стоя на месте и двигая только верхней частью тела, ловко уклонялся от хаотичных ударов грабителя, который размахивал сумкой девушки как оружием, пытаясь попасть в голову, но безрезультатно, так как сам был поражен кулаком в лицо и повален. Один из контуженных тем временем встал и попытался взять Жана в захват, но в итоге лишь получил коленом в живот, отчего скрючился и размашистым хуком был сокрушен. Пораженный тем, как быстро его шестерки были выведены из игры, лидер бросил девушку в сторону и с ножом в руках помчался на Жана, метя в сердце. Жан едва успел сделать шаг влево, чтобы избежать смертоносного лезвия, как бандит сразу же остановился и резким взмахом рассек правую щеку, из раны которой обильно потекла кровь. Острая боль отвлекла сознание Жана от боя, но лишь на мгновение. Лидер принялся беспорядочно махать клинком, приближаясь к Жану, вынуждая его прижаться к углу. Шаг за шагом Жан оттягивал свой конец, наблюдая за смертельным танцем острого лезвия, рассекавшего капли дождя, как вдруг кто-то взял бандита в захват за шею, оставив беспомощным и беззащитным. Жан, словно ведомый чуйкой прирожденного бойца, увидел возможность и нанес пару мощных выпадов в живот, в грудь и в голову, отчего тот потерял сознание и упал лицом в лужу, отпущенный неизвестным союзником. Когда тело лидера повалилось, то Жан увидел за ним Астольфо, на лице которого растянулась широкая улыбка. — Стоило мне отойти всего на пару часов, а ты уже нашел себе новых учителей! Ну что, как даются уроки? — Практику закрепляли. — И, насколько я вижу, успешно. — Жан, заметив, что девушка уже успела встать с колен и теперь с заметной слабостью подбирала с мокрой земли свои аксессуары и документы, разбросанные бандой в ныне бессознательном состоянии, подбежал к ней и помог, тем временем как Астольфо оценивающе осмотрел противников своего ученика и одобрительно ухмыльнулся. Девушка поблагодарила Жана и Астольфо за помощь, после чего спешно покинула это место. — А я все ищу тебя битый час, а тебя и след пропал. А ты вон в переулках дам спасаешь! Ну и какой же из меня учитель, если я даже не могу уследить за тобой! — Астольфо, если б не твои уроки, то я бы ни за что не выжил. Спасибо тебе! — Жан с искренней благодарностью поклонился своему учителю, отчего вогнал того в краску. — А, да брось! Ничему я тебя особо не научил, Жан. Ты б и сам с ними справился, я уверен... Но я не понимаю, почему. — Внезапно смущение пропало, и Астольфо стал пугающе серьезен. — Пока ты был один, я решил кое-что разузнать о тебе. В тайне. Я искал любую информацию касательно тебя, но все, что я нашел, было лишь вот этим. — Астольфо извлек из своей сумки тонкую папку с бумагами, к которым также прилагалось несколько фотографий сомнительного содержания. — Что это? Какие-то записи, измерения... Я ничего не понимаю. Что это такое, Астольфо? — Если б я знал. Не имею представления о том, что он замышляет, но мое чутье подсказывает, что вряд ли что-то хорошее. — Он? Кто замышляет? — Мой, так сказать, коллега. Мы не в ладах с самого знакомства, а после позавчерашнего случая он вообще сам не свой, никогда не видел его таким злым. — Вот как. Хорошо, — Жан аккуратно положил документы обратно в папку и взял ее в подмышку. — Спасибо, Астольфо, позже я изучу это более внимательно. — Рад помочь, друг! Постой. Это что такое? Кто это тебя так? — Астольфо нежно коснулся пальцем раны на щеке, отчего Жан невольно вздрогнул. — Ничего страшного, просто во время драки пропустил один удар. Заживет. — Знаешь, ты сейчас мне очень сильно кое-кого напоминаешь. Тоже мой друг, но давний. Вы с ним незнакомы скорее всего. Такой же был сорвиголова — хлебом не корми, дай подраться да спасти кого-нибудь в итоге... Хочешь, я вас познакомлю? — С твоим другом? Тоже твой коллега? — Нет, нет, нет! Что ты! Уже давно как нет. Мы, в каком-то смысле, родственные души. Но он не касается никак тех документов, поверь. Ну так что, хочешь? — Конечно, почему бы и нет? — Превосходно! Тогда идем за мной, скорее! Не то опоздаем! — Астольфо взял Жана за руку и помчался по аллее с такой скоростью, что Жан едва поспевал за ним. Спустя всего полминуты изнуряющего спринта, как они вышли на незнакомую площадь, на которой уже успела собраться приличных размеров толпа. Дождь уже успел прекратиться, и лишь маленькие лужи свидетельствовали о недавнем ливне. В толпе были все от мала до велика — как взрослые люди и старики, так и дети, одетые в сделанные дома костюмы рыцарей и размахивающие перед собой деревянными палками в форме мечей. Посреди площади вместо привычного фонтана находилась сцена для представлений, по которой слоняли актеры, обмениваясь краткими фразами и подготавливая выступление. Тем временем поодаль от сцены по площади гуляли разодетые менестрели, фальшиво перебиравшие струны на лютнях и ораторским голосом произнося: "Услышьте, люди, песнь об истинном герое! Сразителе врагов Родины своей! Защитнике, заступнике короны! Роланда песнь, великая жеста!" Не совсем понимая, что происходит, Жан бегал взглядом по всей площади, словно пытаясь отыскать в толпе того самого друга, о котором говорил Астольфо, который с трепетом ожидал начала. Не прошло и минуты, как гул толпы смолк, а на сцену вышел рассказчик в богатом наряде графа и зачитал:       

"Король наш Карл, великий император, Провоевал семь лет в стране испанской. Весь этот горный край до моря занял, Взял приступом все города и замки, Поверг их стены и разрушил башни, Не сдали только Сарагосу мавры. Марсилий-нехристь там царит всевластно, Чтит Магомета, Аполлона славит, Но не уйдет он от господней кары."

      И после радостного "Аой!" он освободил сцену для следующих актеров и действие продолжилось. Астольфо в течение выступления поглядывал на Жана, пытаясь прочитать его выражение лица, в то время как тот внимательно следил за игрой актеров, изображавших королей, рыцарей, придворных слуг и благородных дам. История жесты повествовала о короле и императоре Карле Великом и о его рыцаре и любимом племяннике Роланде, который, несмотря на предательство отчима Ганелона, все же сдержал наступление мавров и защитил Милую Францию, будучи в значительном меньшинстве. Он в одиночку сокрушил десятки и сотни врагов, умело сражая их своим волшебным, прочным как его вера и храбрость, мечом Дюрандалем, и даже перед смертью не позволил мародеру отнять у него этот божий дар, подаренный ему самим королем Карлом Великим, который, не успев придти на помощь, долго оплакивал своего племянника и, обуянный жаждой справедливости, пошел войной на короля мавров Марсилия. С каждым новым актом Жану все больше и больше казалось, что он знал эту историю. Имена Карла, Оливье и Ганелона казались такими знакомыми, как и само Ронсевальское ущелье, где и произошла эта грандиозная битва.              Когда выступление закончилось, а актеры вышли на сцену для прощального поклона, толпа, к этому моменту успевшая заметно поредеть, встретила их с аплодисментами, некоторым из актеров даже вручали букеты роскошных цветов, успевшие слегка высохнуть. Астольфо встал со скамьи, потянулся и поинтересовался у своего друга мнением: — Ну что, как знакомство? — Мне кажется, или я знал его всю свою жизнь, — собравшись с мыслями, произнес Жан. От услышанного лицо Астольфо омрачилось подобно подоконному цветку, голодающему по свету в весенние сумерки. Он вспомнил живой огонек в глазах Жана, когда тот переходил к тренировкам или бился с бандитами. Сейчас в его очах трепетали языки пламени, сливающиеся в безумном танце с застывшим зрачком.              Лицезренное им произвело на него такое сильное впечатление, что Жан, возвращаясь обратно к старой площади с фонтаном, не отставал от Астольфо со своими расспросами, желая разузнать побольше об этом человеке из уст близкого друга этой персоны. По пути Астольфо успел упомянуть много любопытных деталей о Роланде и его компании, верно сопровождавшей его как на войне, так и на пирах. О его пылком, но добром нраве, о его чутком и вдумчивом противовесе Оливье, что всегда поддерживал своего брата по оружию в час нужды, о том, как однажды Роланд потерял голову и в неутолимом неистовстве рубил налево и направо каждого забияку иль тварь гадкую, попавшуюся на пути, о том, как Астольфо пришлось проплыть семь морей, четыре океана, изведать каждую страну на земном шаре и слетать на луну, дабы вернуть рассудок своему другу, о том, как Карл Великий души не чаял в своем племяннике и окружал его заботой и вниманием, как никого другого из благородных паладинов Шарлеманя. Каждый рассказ забавлял и поражал Жана, подкрепляя его уставшее сознание новыми вопросами, которые он без лишней секунды задавал. И даже когда Жан утолил своё любопытство и прекратил спрашивать своего наставника, его мысли продолжили кольцевать вокруг портрета этого человека, вырисовывая своими движениями картины великих свершений и маленьких ежедневных подвигов, присущих любому достойному рыцарю тех времен. Во время тренировочных боев Жан представлял, как держит не засохшую ветку, а именитый Дюрандаль, а вместо боя с Астольфо сдерживал наступление сарагосского полководца, грозящего разгромить Милую Францию. С каждым взмахом, шажком и блоком он чувствовал тепло, разбегающееся по его телу, ласкающее сердце и прекращающее дрожь от вечернего холода. Астольфо двигался благородно и грациозно, не позволяя своему оппоненту даже коснуться себя. Каждое столкновение эфеса и мертвого дерева пробуждало нечто потаенное в душе Жана, побуждая демонстрировать и оттачивать свои выдающиеся не по годам умения. Астольфо это замечал и мрачнел, он не понимал источника своих беспокойств, но прекрасно ощущал их, и это не давало ему покоя, в связи с чем он был вынужден пропустить несколько выпадов в свою сторону и поспешно прекратить бой. Жан, уже успевший разогреться, хотел было высказаться против, но лишь пролепетал пару неразборчивых слов, сомкнул веки и потерял силу в ногах, заставив своё изнеможденное тело упасть в руки Астольфо. Все еще обремененный тяжелыми думами, он понес своего ученика на руках домой, там подобающе разул его, уложил на кровать и присел рядом на обитое кожей кресло, в котором, желая покараулить сон своего друга, и задремал, сам того не заметив.