Поменяться местами

      После ночи, проведённой с Ибрагимом, Хюррем спала, словно младенец. Ей снились очень красивые сны, о которых после пробуждения в её памяти не останется и следа. Так часто бывает: когда очень крепко спишь, не помнишь того, что же повидал во сне.       Рыжеволосая раскрыла глаза. Она лежала на султанской кровати, укутавшись в шёлковое покрывало, а рядом, облокотившись на мягкую подушку, сидел Ибрагим: он внимательно читал какую-то книгу, стараясь не шуршать страницами, чтобы не разбудить свою фаворитку.       — Повелитель, — потягиваясь, пролепетала бывшая хасеки, — Вы уже проснулись?       — Проснулся! — довольно ответил Паргалы, — Ждал тебя… — он захлопнул книгу и, отложив её в сторону, уткнулся лицом в волосы Хюррем.       Её волнистые рыжие пряди сводили его с ума. Он готов был в них утонуть, он готов был любоваться ими хоть целую вечность.       Признаться, и в своей прошлой жизни грек также восхищался огненной шевелюрой Хюррем. А иногда и глазами её, и губами… Хасеки была в его вкусе: ему нравились все её черты. Его привлекал даже её скверный характер: безмерная дерзость, наглость и строптивость. Наверное, именно поэтому Ибрагим так сильно возненавидел её, ибо она, будучи его идеалом, принадлежала совсем не ему.       Хюррем никогда не была «пустышкой»: она обладала выдающимся умом и сообразительностью. А в глазах её постоянно пылал огонь. Но огонь этот горел лишь во имя её детей и султана Сулеймана, обжигая всех её врагов и, в первую очередь, самого Ибрагима.       Паргалы боялся этого пламени — его яркие и горячие языки снились великому визирю тёмными ночами. Каждый раз, видя подобный кошмар, паша вскакивал с постели, словно ужаленный. Он знал, что его ненависть к Хюррем взаимна, он знал, что рыжеволосая всем сердцем жаждет его смерти. И потому он решил нанести удар первым: сговорившись с Валиде и Махидевран, он убил её. Убил своего главного врага, убил возлюбленную падишаха и мать его пятерых детей. Убил свой собственный идеал…       Но сейчас всё было совсем по-другому, и женщина мечты Паргалы лежала с ним в одной постели, и счастье его было не описать словами.       — Расскажи, что ты только что читал? — ни без интереса спросила Хюррем, проводя пальцами по широкой груди султана.       — Это, — Ибрагим потянулся к толстой книжке в твёрдом кожаном переплёте, — «Божественная комедия» Данте Алигьери. Моё любимое произведение.       — Что же тебе нравится в этой книге?       — Проблемы, раскрытые здесь, близки мне. Ад, рай, чистилище… Это всё захватывает дух.       — Мне тоже хотелось бы её прочесть, — Хюррем раскрыла книгу и увидела, что она написана на неведомом ей европейском языке.       — Боюсь, тебе сложно придётся, ибо она на итальянском.       — Тогда научи меня итальянскому! — настойчиво потребовала рыжеволосая, умоляюще глядя Ибрагиму в глаза.       — Зачем тебе это?       — Я обязана узнать, какие мысли близки моему султану.       — Тогда я просто не в силах тебе отказать!       Ибрагим широко улыбнулся, а затем страстно поцеловал свою фаворитку. Оторвавшись от её губ, он повелел слугам подать завтрак на его просторную террасу, после чего и султан, и его возлюбленная, принялись одеваться.       Блюд для утренней трапезы долго ждать не пришлось: сытная и вкусная еда, достойная падишаха, уже в самом скором времени ожидала его на балконе. Завтрак Хюррем и Ибрагим проводили наедине друг с другом, с интересом продолжая обсуждать Данте и его произведения. Однако этому славному разговору суждено было ненадолго прерваться: один из стражников с поклоном шагнул на террасу и доложил о приходе Хасана бея. Султан решил не заставлять юношу ждать и сразу же пригласил его к себе.       Тут же перед Паргалы и Хюррем предстал новоиспечённый хранитель покоев. Лицо его было довольным: ровно так же, как и вчера, он светился от безграничного счастья. Радостно поприветствовав падишаха и его фаворитку, он торжественным голосом объявил о полной готовности приступить к своим новым обязанностям.       — Желаю удачи! — воскликнул Ибрагим, благословляя бея на успешную службу великой династии Османов. Паргалы был уверен в том, что сделал верный выбор, назначив Хасана своим хранителем. Впрочем, любое своё решение султан считал единственно правильным.       Обменявшись с государем парочкой фраз и в очередной раз отблагодарив его за оказанную честь, Хасан откланялся и отправился в свои новые покои. А Хюррем, которая лишь сейчас узнала об этом назначении, с любопытством взглянула на Ибрагима:       — Это тот самый человек, который спас тебя из пожара? Ты даровал ему новую должность? Мне ты об этом ещё не рассказывал.       Паргалы кивнул и, пододвинувшись к рыжеволосой, положил свою голову к ней на колени.       — Это самое малое, что я мог для него сделать. Ведь, на самом деле, я обязан ему жизнью.       Хюррем ласково посмотрела на Ибрагима, ютившегося у неё на коленях. Она с ужасом вспомнила жуткий миг, когда чуть не потеряла своего султана в том погорелом доме. И, пускай, она не смогла полюбить падишаха так страстно и сильно, как он её. И, пускай, она не готова была дарить ему детей и отдать всю себя без остатка, он всё же стал ей очень близким другом, жизнью которого она, действительно, дорожила.       — Береги себя, повелитель, — тихо пролепетала она, — Этот юноша герой, и я очень надеюсь, что он, не боясь рисковать собой, и дальше продолжит тебя защищать. Желаю лишь одного — чтобы с тобой всё было в порядке.       Слова фаворитки тронули Паргалы, и он вновь мило улыбнулся. Он пообещал, что будет беречь себя ради неё и ради его великого государства.       — Я верю в то, что совсем скоро мне удастся возвысить Османскую империю над всеми остальными державами. Мне будет помогать поддержка близких, молитвы народа и твоя любовь.       — Аминь, — рыжеволосая нежно погладила рукой щёку падишаха, — Да сохранит тебя Аллах для всех нас.       Ибрагим прижался к Хюррем сильнее прежнего. Он всё никак не мог насытиться её ароматом, её поцелуями, её нежным голосом. Рядом с ней он будто терял свою голову.       Но мысли Хюррем, увы, в миг улетели куда-то далеко от её повелителя — совсем неожиданно её потревожил один весьма странный вопрос, связанный с Сулейманом — главным источником её внутренних терзаний.       — А в какие комнаты заселился Хасан? — вдруг поинтересовалась она, непроизвольно нахмурившись.       Ибрагим усмехнулся.       — Всё очень просто: хранитель султанских покоев переехал в комнату, предназначенную для хранителей султанских покоев.       — Но ведь там жил Сулейман паша…       — Верно, — Параглы кивнул, — Но настала пора моему великому визирю переехать в свой собственный дворец: негоже второму человеку Османской империи ютиться в маленькой комнатушке. Да и гаремом своим он, наконец, сможет обзавестись. Я считаю, что он заслужил это.       Хюррем отвела свой задумчивый взгляд от Ибрагима куда-то в сторону.       — И скоро ли он переедет?       — Полагаю, — султан ненадолго задумался, — За неделю должен управиться.       Рыжая натянула на себя фальшивую улыбку — она сделала вид, будто рада за пашу, хотя, на самом деле, эта новость не принесли ей ни грамма радости, а даже наоборот — огорчила её. Если Сулейман пожелал обзавестись гаремом, значит, он ни во что не ставит такое прекрасное чувство, как любовь. Иметь наложниц для любовных утех — это низко и безнравственно. Ибо женщина — не тело, которое мужчина может использовать в своё удовольствие. Женщина — это человек, который хочет любить и быть любимым. Обладание гаремом, по мнению Хюррем, можно было простить лишь султану, ибо это — вековая традиция, отказ от которой мог вызвать возмущение в обществе.       Теперь ей стала понятна истинная сущность великого визиря: напевая ей в уши красивые слова, он добивался от неё того, ради чего сейчас набирает себе гарем. Помыслив об этом, Хюррем вновь нахмурилась, не сумев удержать на лице свою лживую улыбку — до такой степени ей сделалось не по себе.       — С тобой всё в порядке? — Ибрагим сразу же приметил, как некогда приподнятое настроение его фаворитки слишком резко сошло на нет.       — Всё хорошо, — рыжеволосая вздохнула, после чего опустила голову вниз и жадно поцеловала султана. Ей искренне захотелось, чтобы в этот самый миг на балкон зашёл Сулейман, который, став свидетелем этого страстного поцелуя, тут же закипел бы от зависти и ревности. Но жаль: желанию этому не суждено было сбыться.       Лишь Ибрагим остался доволен — он готов был ощущать тепло губ Хюррем на себе снова и снова.

***

      Когда Коркут вошёл в спальню великого визиря, тот, не переодев пижаму, уже сидел за столом и что-то писал.       — Мой господин ещё не позавтракал, а уже принялся за работу, — с восхищением подметил Коркут.       А Сулейман, оторвавшись от письма, поднял на слугу глаза.       — Это стихотворение, ага. Ко мне в голову пришли красивые строки, и я решил записать их, пока они не забылись.       — Это прекрасно! — евнух широко улыбнулся, — Не зря говорят, что талантливый человек талантлив во всём. Не сочтите за дерзость, но… Не позволите ли мне прочесть ваше творение?       Бывший падишах хотел было отказать своему слуге, а затем помыслил: разве есть что-то запретное, что-то дурное в его стихотворении? Оно чисто и невинно, а значит, нет смысла скрывать его или утаивать от посторонних глаз. Без слов Сулейман протянул лист Коркуту, и тот с охотой принялся пробегать глазами по необыкновенно красивым строкам.       Этот стих был о самом прекрасном, о самом необыкновенном, что только может случиться с человеком — о любви. И евнух словно ощутил всю силу чувства, живущего в сердце великого визиря. Паша страдал, и все эти неимоверные страдания словами, полными боли, вылились на небольшой лист желтоватой бумаги.       — Сколько искренних и неподдельных чувств вы вложили в своё произведение, мой господин, — восторженно признал Коркут, — Ваша возлюбленная должна это прочесть.       На это бывший падишах тяжело вздохнул:       — Некому читать, ага. Да, я вдохновлён любовью, я часто пишу о любви, но сам никогда не испытывал этого волшебного чувства. У меня ещё всё впереди…       Но впереди была лишь неизвестность. Сулейман хоть и верил в торжество любви, всё равно осознавал, что его история вполне может иметь несчастливый конец.       Служитель гарема услышал отчаяние и осознание безысходности в голосе своего господина. Нет, евнух совсем не хотел, чтобы его любимый паша поник и опустил руки, не пытаясь ухватиться за своё счастье. Ведь Коркут уже давно догадался, по кому так страдает великий визирь.       — Господин, мне кажется… Нет, я убеждён в этом: человек, который не испытал любви, не смог бы написать так красиво, так проникновенно, об этом великом чувстве. Молю, позвольте мне передать это стихотворение вашей возлюбленной.       — Коркут, угомонись! — Сулейман грубо свернул листок бумаги со своим произведением в трубочку и резко убрал его в стол, — Лучше принеси мне мой завтрак: я голоден.       Евнух грустно опустил голову и шумно вздохнул.       — Не злитесь на меня, паша, — жалобно пробормотал он, — Я ведь желаю вам только счастья. Просто не хочу, чтобы вы сгорели от собственного чувства.       — Не сгорю! — Сулейман поднялся с пуфика и двинулся ближе к своему собеседнику. Он выпучил на слугу глаза, тут же налившиеся кровью, и одарил того взглядом, полным гнева и злобы, — Не забывай, с кем ты сейчас разговариваешь! — завопил он, — Перед тобой великий визирь Османской империи — Сулейман паша! Как ты только смеешь разговаривать со мной о подобном? Я тебе не евнух и не стражник, я твой господин!       Сулейман рукой грубо схватил трясущегося Коркута за воротник, еле сдерживая себя от того, чтобы не вышвырнуть юнца в коридор. А тот, раскрасневшись и чуть не лопнув от напряжения, выпалил:       — Я всё знаю, паша.       Сулейман ослабил хватку и чуть отстранился от служителя гарема.       — Что ты знаешь? — удивлённо спросил он, насторожившись.       Коркут замялся. От страха ему было тяжело дышать, он будто задыхался. Но, приметив, что нервы паши уже на пределе, всё же начал говорить:       — Мне известно… О вашем запретном чувстве к Хюррем хатун, к любимой наложнице нашего повелителя.       — Что за вздор?! — Сулейман сморщился и, нагнувшись к евнуху, прошептал: — Как только эта глупость могла прийти к тебе в голову?       Юноша боязливо отвёл свой взгляд от визиря в сторону.       — Вчера, когда Хюррем пришла к вам, вы отправили меня отнести поднос с посудой на кухню. Но до кухни я не дошёл — почти сразу же передал посуду проходящим мимо девушкам и тут же вернулся обратно к вашим покоям. Встав у дверей этой комнаты в ожидании новых поручений, я невольно услышал ваш с Хюррем разговор, — Коркут вновь вздохнул и нервно сжал руки в замок, — Но не только лишь это позволило мне догадаться о ваших чувствах к любимице падишаха. Помните, как вы попросили меня приглядывать за ней, сказав, что не переживёте, если с ней что-нибудь случится? А помните нашу первую встречу? Перед тем, как я подсел к вам на скамейку, вы с Хюррем очень эмоционально о чём-то разговаривали. А ещё на днях вы посылали меня за Гюльнихаль хатун. Вы ведь позвали её из-за Хюррем, верно? Сказали мне, что Гюльнихаль хорошо убиралась в ваших покоях, хотя на самом деле до того дня она ни разу здесь не бывала…       — Довольно! — Сулейман нервно взмахнул рукой, а после крепко зажал ею рот Коркута.       В этот миг визирь был зол и беспощаден: он готов был прямо на этом месте свернуть евнуху шею. То, что о его чувстве к Хюррем отныне знал один из обитателей гарема, повергло его в глубокий шок. Несомненно, если эта весть дойдёт до Ибрагима или султанш, то ему, а главное, его рыжеволосой госпоже, настанет плачевный конец.       Размышляя об этом, Сулейман продолжал ужасно злиться, но вскоре он всё же смог немного усмирить свой гнев: отдышавшись, он опустил свою руку, так больно сжимавшую лицо Коркута.       — Ты кому-нибудь ещё говорил об этом? — уже более спокойно спросил бывший падишах.       Евнух резко помотал головой:       — Я не посмел бы, паша, — слезливо пролепетал он и упал на колени, — Ваша тайна — моя тайна. Ведь я безмерно уважаю ваше чувство, я безумно сильно уважаю вас. Вы дали мне очень много за то недолгое время, которое я провёл рядом с вами. Вы рассказывали мне об искусстве, о политике, о науках. Вы научили меня играть в манкалу! Благодаря вам я, наконец, перестал носить уродливую робу и облачился в красивый дорогой кафтан. То, что в гареме меня стали уважать и во что-то ставить — исключительно ваша заслуга и ваша милость. Разве могу я после всего этого вас предать?       Сулейман задумался. Ему казалось, что Коркут говорил искренне, однако… На что только не пойдёт человек, лишь бы избежать смерти? Евнух мог и притвориться, и солгать, а значит…       — Жди меня здесь! — строго приказал Сулейман и затем стрелой вылетел из своих покоев.       А не на шутку взволнованный Коркут, не переставая стоять на коленях, повернулся и посмотрел ему вслед: «Куда же он?»

***

      Хасан, который успел повидать лишь малую часть султанского сада, получил у Ибрагима разрешение на ознакомительную прогулку, и сейчас неторопливо шагал по каменистым дорожкам, петлявшим между цветочными клумбами и ровно остриженными кустами. Бей восхищался окружавшей его красотой: дворцовый сад, лишённый суеты и шума, присущих Османской столице, походил на самый настоящий рай.       Но не все оказались счастливы в этом раю: вдали послышался чей-то плач. Хасан, внимательно прислушиваясь, всё приближался к источнику звука, пока не увидел перед собой маленького мальчика лет шести, сидящего на траве напротив разломанного пополам деревянного меча.       — Парнишка, почему ты один? — хранитель покоев опустился на корточки, разглядывая заплаканное лицо ребёнка.       — Я убежал от мамы и слуг, потому что очень расстроился.       — Из-за меча? — бей поднял с земли два деревянных куска от бывшей игрушки его маленького собеседника.       Тот раздосадовано кивнул.       — Несколько дней назад он треснул, вчера от него отвалился кусочек, а сегодня он сломался совсем. Это было моё самое любимое оружие! — ребёнок всхлипнул.       — Ну, не горюй, — Хасан хлопнул мальчишку по плечу, — Я сделаю тебе новый меч, лучше прежнего. Ты только скажи, кто ты, чтобы я мог отыскать тебя и отдать тебе твой подарок.       И, пускай, Хасан догадался, кто перед ним сидит, на всякий случай он всё же решил убедиться в своей догадке.       — Я шехзаде Мустафа, — гордо ответил наследник, — А ты?       — А я Хасан бей, — молодой воин почтительно склонил голову перед сыном османского падишаха.       Вдалеке послышался шум: по дорожке бежала обеспокоенная Махидевран в окружении служанок — она искала убежавшего шехзаде.       — Мустафа, сынок, отзовись! — кричала она, — Куда же ты спрятался? Мустафа, вылезай скорее!       Но, как только она увидела сына перед собой, от сердца её отлегло, однако тут же она удивлённо уставилась на Хасана. Мужественный молодой человек крепкого телосложения, облачённый в весьма дорогую одежду, не был похож ни на стражника, ни на янычара, ни на евнуха.       — Кто вы? — неуверенно спросила госпожа, обращаясь к незнакомцу, одновременно с этим отряхивая сына от крошек земли.       Бей поднялся с корточек и низко поклонился.       — Я сын наместника Белграда и по совместительству новый хранитель покоев нашего государя — Хасан бей. Приступил к службе с сегодняшнего дня.       — Добро пожаловать! О том, кто я такая, ты, наверное, догадался? — супруга падишаха хитро улыбнулась.       Бей кивнул:       — Вероятно, вы Махидевран султан — главная жена повелителя и мать его единственного наследника. Для меня честь познакомиться с вами: я много наслышан о вашей красоте и мудрости.       Про мудрость он, конечно, преувеличил. Но своей цели угодить госпоже он, несомненно, достиг. Он осознал это, увидев блеск, внезапно появившийся в глазах его очаровательной собеседницы.       — Мама, а Хасан обещал сделать для меня новый меч! — радостно воскликнул Мустафа.       — Правда? — Махидевран подняла наследника на руки и прижала его к себе, — Но у него, наверное, будет много дел. Хранители покоев всегда очень занятые люди. Попросим лучше дворцовых мастеров сделать тебе новую саблю.       — Нет! — Мустафа нахмурил брови, — Они уже сделали мне один меч, и он слишком быстро сломался.       Хасан, умилённый юным шехзаде, по-доброму рассмеялся.       — Госпожа, не переживайте, — ласково проговорил он, — Я обязательно найду время и сделаю для нашего шехзаде самый крепкий деревянный меч, который никогда не сломается.       — Ура! — обрадованный Мустафа всплеснул руками.       — Тогда мы будем ждать, — Махидевран одарила хранителя покоев лучезарной улыбкой, и тут же с сыном на руках направилась в сторону дворца. За ней поспешили и её служанки.       А Хасан продолжил смотреть султанше вслед, разглядывая её стройное тело, наблюдая за её лёгкой благородной походкой. Не обманывала народная молва: Махидевран, действительно, была очень красива, изящна, да и в общении она оказалась весьма приятна.       Хранитель покоев был доволен этим знакомством: оно показалось ему весьма удачным, потому как почти сразу он смог войти в доверие к шехзаде Мустафе и его матери.       «С такой женщиной грех не сблизиться!» — усмехнулся он и тут же начал гадать, как же сложатся их отношения дальше, ибо первое впечатление, увы, может оказаться обманчивым.       Рассудив об этом, бей продолжил прогуливаться по дворцовому саду. Быть может, он повстречает там ещё каких-нибудь представительниц османской династии? Ведь он просто обязан был породниться с семьёй султана: она — ключ к его светлому будущему.

***

      Коркут, поднявшись с колен, продолжал ждать Сулеймана в его покоях, нервно переминаясь с ноги на ногу. Он уже сотню раз пожалел о том, что рассказал паше о своей догадке. И кто только тянул его за язык? Но прошлого не воротишь, и бедному евнуху оставалось лишь расхаживать туда-обратно в ожидании своей участи.       Вдруг вдалеке послышались чьи-то шаги, и юноша тут же навострил уши. Он чувствовал, что те тяжёлые каблуки, стучащие по мраморному полу, приближаются к нему — маленькому беззащитному человеку, который по глупости своей не на шутку разозлил самого великого визиря.       И служитель гарема не прогадал: и минуты не прошло, как двери в покои Сулеймана отворились, и в них влетели два крупных высоких стражника. Мужчины не позволили Коркуту даже вскрикнуть: один из них сунул евнуху в рот длинную тряпку, а другой больно заломил ему за спину обе руки.       В таком жалком виде стражники и довели евнуха до подземелья Топкапы: грубо проводив до самой дальней камеры, они небрежно его швырнули, будто бы он был не человеком, а вещью.       — Отпустите! — завопил Коркут, вынув изо рта тряпку и врезавшись лбом в холодную решётку, отделявшую его от заветной свободы, — Молю, скажите, за что со мной так? Что же меня ждёт?       Евнух взглянул на стражников влажными от слёз глазами, но, увы, его удручённый вид не вызвал у тех ни капли жалости:       — За ужасную провинность перед великим визирем ты будешь казнён! — выпалил один из них.