Поменяться местами

      Огонь в камине потрескивал и искрился, разбрасывая по комнате тёплые отблески. Языки пламени приплясывали, то взмывая вверх стремительным вихрем, то снова опадая. Они окутывали поленья, оставляя на них серо-чёрные следы.       Уже который час Валиде, сидя на тахте, молчаливо разглядывала игру ярких огненных вспышек. По обыкновению, восседая у камина и вслушиваясь в слабые потрескивающие звуки, доносящиеся из него, госпожа успокаивалась. Но, увы, в этот вечер она так и не смогла достичь душевного умиротворения. Губы её были бледны, сердце то и дело покалывало, и дышать временами становилось невыносимо тяжело.       — Неужели я похожа на чудовище, способное причинить вред родной кровинке во имя собственной выгоды?.. — тихо вслух спросила она сама себя и отрешённо отвела взгляд от огня куда-то в пустоту.       Дайе хатун — единственный человек, которому Валиде позволила остаться рядом с собой в этот вечер, ощутила дрожь. Оторвавшись от записей о расходах гарема, она встала с дивана и тихо подошла к опечаленной султанше. Присев на корточки напротив неё, хазнедар ласково коснулась её руки.       — Моя госпожа, — успокаивающе пролепетала она, — О вашей мудрости и доброте слагают легенды. Все в этом мире знают о том, как вы милосердны и справедливы. Молю, не воспринимайте слова, сказанные Хюррем, всерьёз. Они не больше, чем просто агония человека, осознавшего свою скорую гибель.       Валиде грустно посмотрела на свою собеседницу. Погладив свисавшую с плеч шелковистую шаль, она аккуратно стукнула ладонью по тахте, позволяя Дайе расположиться рядом с собой. Выждав недлинную паузу, хазнедар привстала и удобно разместилась по правую руку от Хафсы меж двух небольших подушек.       — Агония, говоришь?.. — горько усмехнулась Валиде, — Но ведь я предложила ей жизнь в обмен на признание. Я пришла к ней с добрыми намерениями, желая лишь одного — искоренить весь хаос, устроенный Сулейманом пашой в гареме. Я дала честное слово не казнить её и в будущем даже писать ей о её малыше. Я пообещала ей то, чего она совсем не заслуживает! И что я получила взамен? Жуткие обвинения… Ужасные слова, которые разбили мне сердце, которые заставили меня на мгновение потерять свою человечность. Мне даже помыслить страшно о том, что она соизволила произнести вслух, глядя мне прямо в глаза. Много ли ещё людей думают обо мне так же, как она? — и вновь Хафса болезненно схватилась за грудь.       — Валиде, вам нужно в постель, — обеспокоенно произнесла Дайе, и, взяв свою госпожу под руку, вместе с ней поднялась с тахты и медленно повела её к кровати. Хазнедар чувствовала, как и её сердце начинало разрываться при виде страданий матери падишаха. Дайе ненавидела всех, кто огорчал её султаншу, ибо любила ту сильнее себя и всех даров этого мира. Не было человека преданнее и благодарнее, чем Дайе хатун. А потому она сама в эту секунду готова была разорвать жалкую Хюррем на мелкие кусочки.       Усадив Валиде на край постели, Дайе ловко взбила подушку и откинула одеяло, а когда султанша легла, то заботливо её укрыла.       — Молю, отдохните и наберитесь сил, — прошептала хазнедар, — А я пойду к лекаршам, чтобы они дали вам сердечные капли.       Но, кажется, Айше Хафса прослушала слова своей подданной. Вновь испуганно посмотрев вдаль и скорчив лицо, она пробормотала:       — Она ведь специально играла со мной… Обвинила меня в жестокости и намеренно заставила ударить, чтобы я делом подтвердила её слова: перед ней, перед тобой, перед другими служанками и даже перед собой, — Валиде побелела сильнее прежнего, — А что, если после произошедшего она и моего сына сможет убедить в своих домыслах? Стоит лишь посмотреть ему на её разбитое лицо, как тут же он поверит в моё коварство. И отвернётся от меня — от своей матери.       Дайе опешила:       — Не смейте даже думать об этом. Верно, вы поддались на её провокацию, дали волю эмоциям, но это лишь одна-единственная ваша ошибка. И она не будет стоить вам доверия падишаха. Наоборот, султан встанет на вашу защиту. И накажет Хюррем… Будьте в этом уверены.       — Аминь… — выдохнула Валиде и, чуть расслабившись, вытянула ноги, после чего прикрыла глаза, — Мне и вправду стоит хорошо отдохнуть.       Дайе еле заметно кивнула головой и принялась поочерёдно задувать свечи, освещавшие ложе Хафсы. Оставив зажжёнными лишь пару фитильков, она легонько, почти на цыпочках, дошла до двери и нырнула в коридор. Она дала служанкам указание в её отсутствие заглядывать к госпоже и проверять, всё ли с ней хорошо, и направилась дальше — в комнату лекарш.       Шла она спешно, широким шагом, желая как можно скорее успокоить раненое сердце Валиде необходимым лекарством. Сбавила шаг хазнедар лишь в ташлыке, чтобы внимательно оглядеть постели наложниц и убедиться в том, что все они спят, или, по крайней мере, не шушукаются между собой и не нарушают порядок гарема.       Покинув спальню рабынь, казначей столкнулась с Нигяр. Та плелась по коридору, прижимая к груди полотенце, аккуратно сложенное платье и банную обувь, — она направлялась в хаммам.       — Не хочешь составить мне компанию? — улыбчиво спросила калфа, а затем смутилась, приметив тревогу на лице собеседницы: весь вид Дайе говорил о том, что что-то случилось.       — Прости, я тороплюсь в лазарет, — тихо ответила хазнедар.       — Тебе нездоровится?       — Со мной всё в порядке, — Дайе покачала головой, — У Валиде болит сердце весь этот вечер. Я тороплюсь за каплями.       — Она всё ещё не может отойти от похищения шехзаде? Не мудрено… — Нигяр вздохнула.       — Дело не только в этом… Сегодня произошла ещё одна неприятная ситуация. И снова Хюррем! Это она в очередной раз причинила вред моей госпоже. Своими ядовитыми словами ударила по самому больному — по бесконечной любви госпожи к её драгоценному внуку. И… Поплатилась за это.       От удивления калфа выставила голову вперёд и выпучила глаза:       — Поплатилась? Как это?       — Валиде… Она… — Дайе огляделась по сторонам, осознав, что слова, которые она собиралась произнести, не должны стать всеобщим достоянием. Она взяла Нигяр под руку и отвела в укромный уголок, после чего продолжила шёпотом: — Валиде разбила Хюррем лицо. Сильно. Очень сильно. Ещё никому на моей памяти госпожа не наносила такие увечья своими руками.       — Аллах! — вскрикнула калфа, — Она же беременна… Что же такого она могла сказать, что Валиде ударила её, даже позабыв о ребёнке?       — Тебе лучше не знать.       — Я не отстану от тебя, пока не расскажешь!       Дайе облокотилась на стену и задумчиво закатила глаза. В конце концов, боль Валиде — это и её боль тоже. Она чувствовала, как ей необходимо кому-то выговориться. И кому, если не Нигяр калфе?       — Я расскажу… Только дай мне время. Сперва мне необходимо дать указание лекаршам.       После этих слов Дайе развернулась и взяла путь до лазарета. Нигяр молча последовала за ней, кажется, совсем позабыв о том, что ещё несколько минут назад намеревалась отправиться в хаммам. Баня может и подождать, а вот подробности ужасающего события хотелось знать здесь и сейчас…

***

      — Конечно, Дайе хатун, — ответила главная лекарша на просьбу хазнедар, — Как только капли будут готовы, мы сразу же вам доложим.       — Я буду ждать здесь — за дверями, — пролепетала казначей.       — Нет, — возразила стоявшая позади Нигяр, — Мы с Дайе хатун будем у неё в покоях. Доложите туда.       Дайе возмущённо посмотрела на подругу, и хотела было ей возразить: почему же калфа вздумала решать за неё? Но затем мысленно махнула на всё рукой.       — Да, мы будем в моих покоях, — подтвердила она, — Только прошу: изготовьте лекарство как можно скорее.       Лекарши поклонились, и Дайе с Нигяр покинули лазарет. Уже вскоре они сидели на кровати хазнедар в её комнате, закрывшись изнутри.       Дайе долго собиралась с мыслями. Она сидела на краю своей постели скрючившись, уткнувшись локтями в колени и обхватив ладонями голову. Воспоминания сегодняшнего дня всплывали перед её глазами, словно картинки. Набрав полные лёгкие воздуха, она начала говорить.       Рассказала о том, как сильно Валиде разозлило расследование Сулеймана; о том, как та, искренне желая прекратить устроенный им переполох, предложила сохранить жизнь Хюррем, если она сознается в преступлении. Во всех красках поведала о злостных обвинениях рыжей, о наглой клевете на Валиде, о лжи про Чилек. И, конечно, о терзаниях Хафсы после этого разговора…       — Моя госпожа не могла поверить в то, что кто-то в этом мире может считать её монстром, который решился на похищение внука во имя победы в мелких гаремных играх. Ей очень плохо. И больше всего она боится того, что этому поверит её сын. Несмотря на шаткое положение Хюррем сейчас, всё равно остаётся риск, что она сможет переломить ситуацию в свою пользу. Не зря она смогла получить привилегии госпожи ещё до того, как забеременела. Она очень опасна.       Нигяр сглотнула подкативший к горлу ком. Она двинулась ближе к хазнедар и успокаивающе провела рукой по её спине.       — Прости меня, Дайе, — тихо произнесла она, — За то, что скажу тебе сейчас. И за то, что не сказала этого раньше.       Хазнедар вопросительно уставилась на калфу: что же та имеет в виду?       — Понимаешь, — нерешительно продолжила Нигяр, — Хюррем могла обвинить Валиде не для того, чтобы намеренно причинить ей боль и подтолкнуть к избиению. Хюррем может подозревать нашу госпожу в краже шехзаде совершенно искренне. И у неё есть на то веские причины, ибо всё, что она сказала сегодня сгоряча — это правда. Чилек — не бескорыстный подарок Хюррем от матери султана. Она была приставлена к ней для того, чтобы следить за каждым её шагом и докладывать об этом Валиде и Махидевран. По их же приказу служанка поила свою «жертву» специальными снадобьями, чтобы та не забеременела от повелителя. Об одном лишь Хюррем слукавила: это не она переиграла наших могущественных султанш, хоть и прознала об их заговоре практически сразу. Уж не знаю, почему она не пожелала сражаться с ними, почему решила плыть по течению и подчиняться воле своих врагов. Тогда, когда она рассказывала мне обо всём этом, мне показалось, что она сдалась, что она устала от жизни в вечной борьбе за место под солнцем. И забеременела она лишь потому, что это я подменила на обычную воду те злополучные снадобья, хранившиеся в подвале. Пару месяцев назад Махидевран султан нанесла мне обиду, и мне очень захотелось ей отомстить. Я решилась на этот поступок исключительно ради себя. Хюррем ни о чём не знала… И, когда услышала о своей беременности, потеряла дар речи. Подослав акушерку к Хюррем, Валиде желала подстроить ей ловушку, но в итоге сама же в неё и попалась.       — Аллах… — сорвалось с уст Дайе.       Она не могла поверить своим ушам. Неужели Айше Хафса смогла пойти на такое? И не просто пойти, но и скрыть всё от своей самой верной и близкой подданной. Хазнедар так любила свою султаншу… Но сейчас она поняла, что совершенно её не знает.       — Поклянись. Поклянись жизнью в том, что сейчас ты сказала правду, — грозно произнесла Дайе, резко распрямив спину и злобно уставившись на Нигяр в надежде, что та отречётся от своих слов. Врать ей было совсем ни к чему, но Дайе всем сердцем не желала разочаровываться в её дорогой Валиде и до последнего хранила надежду на то, что и сейчас госпожу коварно оболгали.       Но калфа, решившаяся на то, чтобы раскрыть правду, отступать не стала. Поднявшись с кровати и положив руку на сердце, она промолвила:       — Я клянусь своей жизнью. И мне безумно стыдно, что я не поведала тебе эту тайну раньше. Я знала, что она огорчит тебя. Я не хотела разбивать тебе сердце. Но сейчас, когда я решилась выговориться, с души словно упал огромный камень…       Хазнедар откинулась на подушки и закрыла лицо руками:       — Значит, слова из предсмертной записки Чилек, будто та была глубоко предана Хюррем и выполняла все её прихоти — это ложь? И Валиде знала о том, что это ложь?!       — Конечно, ложь… — уверенно подтвердила калфа, — Хюррем испытывала к Чилек глубокую неприязнь: она не доверяла ей даже после того, как та выдала ей план матери султана. Если бы Хюррем и захотела убить Мустафу, то не стала бы вмешивать в это подосланную к ней шпионку, ибо в таком случае о её замысле могло стать известно и Валиде, и Махидевран.       В волнении Дайе хатун прикусила зубами свой указательный палец. Лицо её непроизвольно сморщилось, дыхание перехватило. В один лишь миг весь её мир перевернулся, и её охватила паника.       — Но ведь это означает, что Хюррем может быть невиновна… Что её и вправду могли подставить! Например, те, кому не было известно о том, что Чилек, на самом деле, служит Валиде султан.       Нигяр горько усмехнулась:       — Или же наоборот: те, кому было об этом известно, и кто имел на Чилек влияние. Кто мог заставить её выкрасть золото и украшения из покоев Хюррем, а потом заманить в кладовую и хладнокровно повесить, — этот совершенно нетонкий намёк калфа произнесла со злобой и пренебрежением к тем, кого Дайе хатун так любила и почитала до этого самого мгновения, — Пожалуй, именно поэтому подозрения Хюррем могли пасть на Валиде султан. И сегодня, когда госпожа пыталась убедить Хюррем признаться, та не выдержала, и высказала всё госпоже в сердцах, — на пару мгновений Нигяр вновь задумалась, — Знаешь… За последние два месяца я много времени провела рядом с Хюррем. И, если бы она что-нибудь замышляла, я бы заметила. Она невиновна. Я в этом убеждена. Убеждена настолько сильно, что снова готова поклясться своей жизнью.       Поражённая хазнедар резко вскочила на ноги и мёртвой хваткой вцепилась в плечи собеседницы:       — Раз ты прознала правду, почему же молчала? Как ты могла молчать о таком?! — непонимание сражало Дайе на повал.       Неужели порядочная Нигяр, которая никогда не была равнодушна к людям, всё это время спокойно и без сострадания смотрела на то, как издевались над невиновным человеком? Почему, уже давно обо всём догадавшись, она не сделала ничего, чтобы хоть как-то помочь? А ведь её сегодня допрашивал Сулейман, допрашивал его помощник Коркут. А она сказала им о том, что ни о чём не знает…       Раздосадованная Дайе продолжала потрясывать Нигяр, надеясь, что так она сможет получить ответ на свой вопрос. А калфа не сопротивлялась — она решила позволить хазнедар выплеснуть свои эмоции. Тело Нигяр стало ватным, расслабленным, очи отрешённо смотрели куда-то сквозь Дайе, а губы оставались сомкнутыми. Комнату заполонило молчание.       И вдруг, откуда ни возьмись, вверх вспорхнул маленький серый мотылёк. Шурша миниатюрными крыльями, он пролетел между женщинами прямо перед их глазами и взял путь на пламя высокой свечи, стоявшей позади постели. Обе: и Дайе, и Нигяр, одновременно повернули головы и устремили взоры в направлении его полёта. Мотылёк приблизился к огоньку, но, словно почувствовав опасность, резко от него отпрянул, чуть покружил и плавно приземлился на бортик кровати.       — Смотри, — печально улыбнувшись, пробормотала калфа, — Какое маленькое беззащитное существо. Окна закрыты — этот мотылёк заперт здесь, словно в клетке. Он здесь, потому что не способен сам выбраться отсюда. И он жив, потому что сидит сейчас тихо и мирно, будто его и нет вовсе. Он не мешает и не причиняет вреда. Но если вдруг он начнёт вредить, я смогу умертвить его одним лишь движением руки. Мы, как этот мотылёк, Дайе хатун. Мы заперты в этом дворце, и так же, как он, не можем сами покинуть это место. И мы живы благодаря тому, что просто честно выполняем свою работу и не стоим на пути у наших господ. Но, как только мы начнём им мешаться, они смогут лишить нас жизни одним-единственным словом, одним взмахом руки. Понимаешь меня?       Дайе ослабила свою мёртвую хватку и вновь, на этот раз с сожалением, взглянула на маленькое крылатое существо. Она молча подошла к окну, раскрыла его створки, взяла мотылька в ладони и, вытянув руки на улицу, развела их в стороны. Мотылёк тут же оказался на свободе и упорхнул куда-то в дальние дали.       — Ему повезло оказаться в руках самого доброго и честного человека на этой земле, — вновь проговорила Нигяр, — Но кто будет столь же добр с нами?.. Если ты думаешь, что мне не жаль Хюррем, то ты ошибаешься. У меня сердце обливается кровью при мысли о том, что её казнят. Казнят за то, что она не делала! Ведь я полюбила её… Никто в гареме не относился к ней так тепло, как я. Многие её даже терпеть не могли. Даже ты ненавидела её ещё каких-то пару минут назад, — калфа сделала шаг навстречу Дайе, — Видит Аллах, я не хочу, чтобы она умирала. Не хочу! Не хочу! Не хочу! Но и сама я тоже желаю жить. А что со мной будет, если я стану свидетельствовать против Валиде — моей госпожи? Что она сделает со мной после этого? Даже представить страшно. Да, я испугалась. Но я уверена — Хюррем поймёт мой страх. Однажды она сама сказала мне, что не желает того, чтобы я принимала участия в её борьбе, ибо это неминуемо причинит мне вред. Она не хотела этого…       Дайе стало стыдно оттого, что она успела разозлиться на Нигяр. Она совсем не подумала о её чувствах и переживаниях… Страх — безумно простое и весьма естественное чувство для каждого человека. Калфа ведь ещё так молода — она не успела пожить. А вот сама Дайе своё уже отжила. И тем более сейчас, когда она пережила «предательство» Валиде, её самого дорогого человека, она осознала, что ей и вовсе больше нечего терять.       Хазнедар приблизилась к Нигяр и ласково провела рукой по её плечу, стараясь загладить свою вину и извиниться за прежнюю грубость.       — Прости меня… Знай, я никому и ни за что не дам тебя в обиду. Я сама расскажу обо всём Сулейману. Скажу, что я случайно узнала обо всём от самой Валиде. Тебя не будет в этой истории, я обещаю.       — Нет! — возразила Нигяр и обеспокоенно помотала головой, — Молю, не совершай поспешных поступков. Давай обсудим всё это с самой Хюррем. Она умная, она придумает что-нибудь. Мы обставим всё так, чтобы не пострадал никто: ни ты, ни я, ни она. Хочешь, отправимся к ней прямо сейчас? Сейчас ей как никогда нужна чья-то поддержка.       Дайе отвела взгляд в сторону:       — Не думаю, что сейчас она сможет говорить с нами… Уж очень сильно ей досталось от Валиде. Полагаю, она уже давно спит. Сон — самое лучшее лекарство. Нам тоже стоит хорошо выспаться.       Грустно вздохнув, Нигяр подошла к своим банным принадлежностям, оставленным на широком кресле.       — Тогда непременно отправимся к ней завтра. Если не удастся поговорить, то хотя бы убедимся, что с ней и её ребёнком всё хорошо, — на эти слова казначей ответила кивком и лёгкой улыбкой, после чего калфа добавила: — Спокойной тебе ночи, Дайе хатун! — и через пару мгновений она скрылась за дверями комнаты.       У Нигяр было тревожно на душе: ей было совестно, ей было досадно. И она искренне надеялась, что тёплая вода хаммама и будущий сон смогут улетучить всю тревогу. Кто знает, быть может, завтрашнее утро позволит разрешить столь ужасную ситуацию?       А Дайе продолжала недвижимо сидеть у себя в покоях, и, когда в дверь постучали, она дёрнулась от неожиданности, ибо совсем позабыла, что ожидает «гостей».       После тихого «войди» на пороге показалась одна из лекарш с двумя крупными прозрачными склянками в руках. Она доложила, что по приказу команда врачей изготовила капли для сердца и, на всякий случай, успокоительное снадобье, которое также пойдёт Валиде на пользу.       — Отнеси лекарства госпоже сама, — пробормотала Дайе, — И обязательно осмотри её. Если, не дай Аллах, ей стало хуже, обязательно пошли за мной. Я лягу спать, но дверь оставлю открытой.       — Как скажете, Дайе хатун, — проговорила лекарка, слегка удивившись тому, что хазнедар, переживающая за здоровье своей султанши сильнее всего на свете, не пожелала отправиться к ней сама, как хотела этого изначально. Но говорить слов изумления врач не стала и тихо покинула покои, оставив казначея одну.

***

      Несмотря на приятную вечернюю прохладу за окном, в кабинете Сулеймана в Топкапы было очень жарко. За сегодняшний день тут успело побывать столько людей, сколько не бывало никогда. И все их эмоции, их слова, их вздохи, раскалили воздух комнаты до предела.       Сам паша вальяжно лежал на диване, закинув руки за голову, старательно притворяясь, будто бы он расслаблен и будто бы он доволен проделанной сегодня работой. Но, увы, изнутри его разъедало чувство досады. За сегодня он практически ничего не добился…       Два евнуха поведали о том, что видели, как за день до происшествия Чилек таскала с верхнего этажа какие-то мешочки. Она сказала им, будто это бакшиш поварам от Хюррем за вкусную еду, но все служащие кухни, как один, заверили, что ничего не получали. Сей факт подтвердил слова из предсмертной записки служанки, в которой она призналась, как незаметно относила золото Хюррем стражнику Азизу аге. И это было совсем не на руку Сулейману. Вот бы доказать, что записка поддельная, и Чилек писала её не сама... Но как это сделать? Допрошенные учителя не помнили её почерка, и её записей, чтобы сравнить их с предсмертным письмом, у них также не сохранилось. Ещё бы! На своём веку они обучили столько наложниц… Если бы пытались запомнить всех, то, вероятно, уже давно сошли бы с ума.       Коркут, сидевший в кресле рядом с Сулейманом, мысленно поражался мнимому спокойствию друга. Они так старательно весь этот день искали «шпионов», подставивших Хюррем, но вместо успеха добились лишь того, что вновь забрели в беспросветный тупик.       — А Мурад ага не вернулся с поисков стражника Азиза? — спросил евнух, повернув голову к Сулейману.       Тот недовольно поджал губы:       — Если бы вернулся, наверное, заглянул бы к нам…       — Поздно уже, — вздохнул Коркут, — Надеюсь, с ним всё в порядке.       — Не переживай, — визирь небрежно махнул рукой, — Ничего худшего уже не случится.       — Сплюньте, паша! — с горькой насмешкой проговорил Коркут, но, вспомнив, что Сулейман совсем не суеверный, сделал это сам, а после демонстративно постучал по столешнице.       Бывший падишах заулыбался — друг его насмешил. Но тут же его улыбка спала с лица, когда в комнату постучали. Встрепенувшись, визирь вскочил с дивана, отворил дверь и увидел бледного, словно смерть, начальника охраны. Его нижняя губа потрясывалась, глаза виновато смотрели в пол. Дрожащей левой рукой он медленно снял с головы тюрбан и, прижав его к животу, упал на колени.       — Простите меня, паша.       — Что стряслось? — испуганно спросил Сулейман, — Что-то с Азизом? Что-то с твоими людьми?       Мурад ага еле заметно покачал головой.       — Азиза я не нашёл. Но я продолжу его искать. Продолжу… Однако дело не в нём.       — Так в чём же тогда дело? — испуг бывшего падишаха начал перестать в гнев.       — Разбойник в темнице. Он… Умер.       — Как умер?! — одновременно спросили и Сулейман, и Коркут.       Евнух резко встал с кресла и выбежал в коридор, а визирь поднял Мурада агу за ворот и, грубо отшвырнув его в сторону, помчал в подземелье.       — Как давно это произошло? — изумлённо пролепетал Коркут.       Начальник охраны вновь нервно потеребил пальцами тюрбан, а после вернул его на голову.       — Кажется, только что. Не успел я вернуться с поисков, как столкнулся с Сюмбюлем, который спешил к паше. Он рассказал мне новость, и я побежал сюда, а он — за лекарями.       Дослушав Мурада, Коркут недовольно фыркнул и также устремился в тюремную камеру. За ним нехотя последовал и охранник.

***

      Все присутствовавшие в темнице со всем вниманием наблюдали за врачом, склонившимся над бездыханным телом разбойника. Двое дегустаторов, что пробовали накануне пищу заключённого, и трое стражников стояли вдоль стенки и тряслись от волнения. Мурад ага переминался с ноги на ногу в дверях, Коркут с любопытством рассматривал пустую железную миску, в которой когда-то лежал хлеб, предназначенный для пленника. А Сулейман тихо наблюдал за всеми, стоя в углу темницы и скрестив руки на груди. Он вглядывался в лица каждого — пытался прочитать в их глазах ответ на вопрос: кто же виноват в произошедшем?       — Это яд, — уверенно сказал врач, прервав тишину.       — Быть такого не может! — без позволения выпалил один из дегустаторов и тут же раздосадованно всхлипнул.       — Подтверждаю! — добавил один из стражников подземелья, — В вечерней трапезе разбойника отравы быть не могло. Я лично видел, как каждый из дегустаторов прямо у дверей темницы отхлебнул из кувшина с водой и съел по ломтику поданой на ужин буханки хлеба. Через пару минут после этого я лично занёс еду внутрь на глазах у остальных стражников и дегустаторов.       — Всё так и было, паша. Так и было! — поочерёдно подтвердили молчавшие до этого охранники.       Сулейман злобно рыкнул:       — Значит, его отравили раньше! А вы проглядели! Яды бывают разные: и те, которые действуют сразу, и те, для которых нужно время.       — Но мы каждый раз проверяли еду ровно так же, как сделали это сегодня… Не могло быть ошибки, паша, не могло! — в сердцах прокричал уже другой дегустатор, чувствуя, что, если не начать защищаться сейчас, то можно остаться без головы.       В разговор решил вмешаться Коркут:       — Но ведь отрава не обязательно должна была быть в еде. Пленнику могли дать яд напрямую… Например, тот, кто когда-то сюда заходил.       — Сюда по позволению султана заходили лишь старший стражник, — начал перечислять Мурад ага и указал пальцем на говорившего ранее охранника, — А ещё повелитель, великий визирь, Хасан бей и я. Никто из нас не мог этого сделать. Не говори глупостей, Коркут ага!       Сулейман усмехнулся:       — В себе и государе я уверен. Но почему я должен доверять тебе, Хасану или этому стражнику? — визирь плавно двинулся к Мураду и, вновь схватив его за ворот, притянул к себе.       Старший стражник подземелья отклеился от стены и боязливо обратился к визирю:       — Я попадал внутрь камеры лишь для того, чтобы приносить еду. И каждый раз, как сегодня, делал это на виду у своих сослуживцев и дегустаторов. Все они подтвердят, что я никого не травил! — мужчина жалобно посмотрел назад — на всех своих собратьев по горю, и те дружно подтвердили правдивость его слов. После служащий добавил: — А Хасан бей и Мурад ага, в свою очередь, приходили сюда для допросов и разговаривали с разбойником при нас, не закрывая дверь в темницу. А мы заслоняли собой проход и наблюдали за всем, что происходило внутри. Я могу за них поручиться, паша. Если бы они попытались дать заключённому яд, кто-нибудь из нас, стражников, это непременно заметил бы.       И снова все присутствующие, кроме старого лекаря, Коркута и Сулеймана, поддержали слова мужчины.       Визирь отпустил Мурада и недовольно закатил глаза. У него создалось впечатление, будто бы сие преступление было совершено коллективно, и в нём виноваты сразу все. А иначе, как объяснить, что все подозреваемые так уверенно защищают друг друга?       Паша опустился на колени возле трупа разбойника — не брезгуя, пошарил по его карманам, снял и потряс его ботинки, а после остановил свой взгляд на бледной еле заметной верёвке на шее. На ней висел тонкий круглый амулет, который уже вскоре, ловко снятый, лежал у бывшего падишаха в руке. Вещица, на первый взгляд, показалась совсем недешёвой — серебряной, а на её внешней стороне была выгравирована молитва. Покрутив кулон пальцами, Сулейман в самом его низу обнаружил отверстие.       Пока все с замираем сердца наблюдали за действиями великого визиря, он успел поднести вещицу к огню, снова опуститься на колени, и беспокойно проведя ладонью по полову возле головы разбойника, поднять оттуда какую-то крупицу.       — Яд, вероятно, был тут, — паша встал и поднял амулет над головой, демонстрируя его всем присутствующим, — Этот талисман хоть и тонкий, но полый — внутри пустота. Внизу есть отверстие, а это, кажется, затычка, — он показал только что поднятую миниатюрную детальку, — Откуда у него эта вещь, Мурад ага?       Тот озадаченно положил руку на лоб и облокотился плечом на пыльную стену:       — Она висела на разбойнике изначально, паша…       — Почему не сняли? — взбешённо крикнул Сулейман и в свойственной ему манере нахмурил лоб.       — Это ведь молитва… Мы ведь не безбожники, господин! Кто знал, что столь священная, столь сокровенная вещь может быть смертельным оружием?..       — Вы не безбожники, — прошипел визирь, — Вы бездари и болваны! Из-за вашей доброты мы потеряли самого главного, самого ценного человека, который хоть как-то мог пролить свет на эту историю! Видит Всевышний, я казню вас всех!       Сулейман кричал на Мурада, хотя осознавал и свою вину в произошедшем. Ведь он также присутствовал на допросе разбойника, стоял от него на расстоянии вытянутой руки. И не заметил этот проклятый амулет! И позволил столь важной ниточке оборваться…       Чуть усмирив свой гнев, паша промолвил:       — Хорошенько помойте тело, приведите его в порядок. И ничего, слышите, ничего более с ним не делайте! Охраняйте его как зеницу ока. И чтобы завтра оно отмытое до блеска лежало здесь. Вам ясно?       После этих слов, по-прежнему сжимая в кулаке талисман, Сулейман ушёл. Никто не понял смысла его приказа, но, во избежание кары, необходимо всё было сделать в лучшем виде — ровно так, как сказал визирь.

***

      Прошло уже несколько часов с того момента, как Дайе легла спать. Но, увы, какие-то злые высшие силы не давали ей погрузиться в царство Морфея. Окружённая тишиной и мраком, она всё лежала на спине с широко раскрытыми глазами и недвижимо смотрела куда-то вверх. Что это за странное ощущение в груди, из-за которого было тяжело дышать, тяжело расслабиться и, наконец, уснуть? Дайе знала ответ… Это мучительные угрызения совести. И, хотя она не сделала ничего столь ужасного, она ощущала себя самым плохим человеком на этой земле. Голос в голове твердил: ей нужно исправить свою ошибку, исправить сейчас! И, не выдержав, она встала со своей тёплой манящей постели. Поскорее переодев ночной халат и взяв из прикроватной тумбы небольшую банку, она покинула покои и отправилась туда, куда её толкал зов совести.       Она шла аккуратно и тихо: чтобы никто не услышал её шагов. Пройдя несколько поворотов и нырнув в очередной мраморный коридор, она остановилась. Там, по её правую руку, находились покои Валиде.       Дайе опечаленно вздохнула. Казалось, её место всегда было там — рядом с её госпожой. Но, увы, не сейчас. С тяжёлым сердцем она повернула в другую сторону, спустилась на этаж ниже и через каких-то пару мгновений оказалась у нужной ей двери.       Две девушки, охранявшие комнату, оглядели хазнедар сонными глазами.       — Дайе хатун… Зачем вы здесь? — спросила одна из них.       — Она спит? — казначей сделала шаг вперёд, игнорируя вопрос наложницы.       — Кажется, нет, — неуверенно проговорила вторая девушка и, прочитав просьбу в глазах Дайе, отворила дверь.       Хазнедар нерешительно шагнула внутрь, после чего закрыла комнату изнутри на щеколду. Развернулась, двинулась ближе к стоящей напротив неё кровати и услышала, как из-под одеяла донёсся болезненный стон.       Ночь сделала своё чёрное дело: окутала эту небольшую комнату густыми тенями и поселила в ней мглу. Дайе понадобилась время, чтобы привыкнуть к этой темноте и беспрепятственно дойти до постели.       — Это я, — шёпотом пролепетала она и, присев на краешек матраса, аккуратно потянула за одеяло, — Я пришла помочь тебе, Хюррем. Пожалуйста, посмотри на меня.       Вновь жалобно заскулив, рыжеволосая нехотя с правого бока повернулась на спину и отрешённо посмотрела на свою гостью.       — Нужно зажечь свечи. Ты позволишь?       Хюррем моргнула. Ей было настолько больно и плохо, что она не задавалась вопросами, что же сейчас происходит и что же Дайе собирается делать. Рыжей просто хотелось перестать ощущать эту невыносимую ломоту и резь.       А хазнедар тем временем уже копошилась с огнём и свечами. Она занималась этим делом так часто, что ей не составило труда быстро осветить погружённые во мрак покои. И, как только стало светло, она с ужасом снова посмотрела на Хюррем. Вся левая половина её лица — от подбородка и до самого глаза посинела и опухла. В уголке губы виднелась запёкшаяся кровь. И лишь сейчас Дайе в полной мере осознала, что же натворила её Валиде…       — Всевышний… — вскрикнула она, — Потерпи. Потерпи, пожалуйста. Возможно, сейчас будет больно. Но ты держись, хорошо?       Но Хюррем не в силах была ответить: она просто не могла говорить. И опять непроизвольно застонала.       Дайе достала из-за пояса взятую ранее баночку и сняла с неё плотную крышку — внутри была густая белая мазь. Она опустила в неё пальцы и поднесла их к щеке рыжеволосой.       — Это очень хорошее лекарство, — приговаривала она, с содроганием сердца наблюдая за тем, как Хюррем морщится от боли, — Лекарки изготовили его для меня, когда я упала в бане и сильно ударилась плечом. Оно помогло мне. И тебе поможет. Всё заживёт, я обещаю…       Рыжеволосая почувствовала, как по ране начал пробегать холодок. А на душе, наоборот, стало как-то тепло. Впервые с того момента, когда от неё отвернулись все, она ощутила заботу и даже... любовь. Любовь, похожую на материнскую. Чувство, которое, казалось бы, не должно было посетить её уже никогда.       В детстве, когда она болела, матушка также приходила к ней ночами и давала целебные снадобья, также сидела у её изголовья, также шептала, что всё пройдет, что станет легче. Воспоминания о семье, о прошлой жизни в родных краях всегда были для Хюррем особенно болезненными и вместе с тем самыми дорогими и ценными. Как же ей не хватало той материнской заботы…       — Всё, — проговорила хазнедар, отведя руку от лица девушки, — Я оставлю мазь здесь — наноси её каждый день утром и вечером. А теперь тебе нужно уснуть. Это важно и для тебя, и для твоего малыша.       Но Хюррем не дала Дайе встать. Она схватила её за запястье и сжала его так сильно, как только могла, а после прижала ладонь женщины к своей здоровой правой щеке и умоляюще взглянула на неё, будто бы прося: «Не уходи, останься хоть ненадолго!» Хазнедар тяжело вздохнула и заметила, что Хюррем плачет. Горько. Искренне. Дрожа и по-прежнему болезненно скуля. Дайе аккуратно её обняла.       — Не плачь, пожалуйста… — расстроенно пролепетала она, желая утешить, — Ты поправишься, ты будешь жить. Я знаю о том, что ты не в чём не виновата. Прости всех нас. Прости за то, что так жестоко ошибались, — она прижала Хюррем к себе сильнее прежнего и заботливо провела рукой по голове, — Засыпай… Ни что не исцелит тебя так, как крепкий сон. А я посижу здесь, пока ты не уснёшь.       Услышав эти слова, рыжеволосая чуть успокоилась. Снова всхлипнув и благодарно взглянув на Дайе, она медленно сползла на подушку и закрыла глаза. Хазнедар накрыла её одеялом и задула все свечи, а после вновь села рядом. Накрыв лицо руками, она негромко выдохнула: как хорошо, что она пришла, что прислушалась к голосу своей совести. Здесь сейчас она и вправду нужна была как никогда.

***

      В разгар расследования Сулейман, как и вчера, решил не возвращаться на Ипподром и Коркуту строго-настрого запретил уезжать туда в столь тёмное время суток. Отдельные покои для верного помощника паши подготовить не успели, а потому двое решили ютиться этой ночью в кабинете великого визиря. Готовясь ко сну, они подводили итоги сегодняшнего столь трагичного дня и обсуждали новую идею Сулеймана.       — И снова вы задумали авантюру, паша! — изумлённо протараторил Коркут и охнул.       — А что мне ещё остаётся? — Сулейман озадаченно взглянул на амулет, что болтался на верёвке, зажатой у него в руке, — Жизнь не оставила мне выбора.       — А повелитель позволит?       — А кто его будет спрашивать? — визирь усмехнулся, а евнух покачал головой:       — Не говорите так: вдруг кто услышит.       — Да кто сейчас меня услышит? — на лице бывшего падишаха проскользнула очередная хитрая ухмылка, — Ночь на дворе, все уже давно спят.       — А знаете, паша, — Коркут поднёс указательный палец к подбородку и неожиданно переменил тему разговора, — Мне кажется, мы с вами поступили сегодня неправильно. Скольких человек мы уже опросили? Евнухи, калфы, наложницы, учителя и даже повара… Но нам стоило начать совсем не с них. А с неё — с Хюррем. Полагаю, одна она смогла бы рассказать нам о чём-то более важном и значимом, нежели все они вместе взятые.       — Хюррем, — грустно повторил Сулейман и погрузился в думы.       Кажется, Коркут произнёс сейчас весьма правильные и очевидные слова, но бывший падишах на уровне подсознания отвергал мысль о том, что ему вновь придётся говорить с ней. Он не беседовал с Хюррем так давно… И только он начал свыкаться с мыслью о том, что уже никогда не останется с ней наедине, никогда не сможет откровенничать со своей хасеки. Что она не его, и ни за что с ним не будет. И всё же сама судьба пожелала, чтобы они, как встарь, встретились с глазу на глаз и обсудили вопросы жизни и смерти… Он боялся грядущего разговора. Боялся и признавал это.       — Если вы чувствуете, что не готовы к встрече с Хюррем, то положитесь на меня, паша, — евнух подмигнул, но визирь помотал головой:       — Нет. Я должен поговорить с ней сам. Я обязан…       Уголки губ Коркута устремились к ушам:       — А я, на самом деле, никогда не сомневался в вашей смелости.       После этих слов евнух поудобнее расположился на диване, а Сулейман, забросив амулет в стол, улёгся на кровать. Теперь в его голове крутились мысли лишь о его завтрашней встрече с Хюррем… И как теперь ему уснуть?