Поменяться местами

      Вечером Сулейман раздал поручения: Сюмбюлю, Нигяр и Дайе приказал подготовить списки всех наложниц и служителей дворца и их краткие характеристики, а начальнику охраны Мураду аге и Хасану — после небольшого отдыха, на рассвете, провести ещё один допрос пойманного разбойника. Также визирь направил письмо Коркуту, в котором описал всю ситуацию, и призвал утром прибыть в главный дворец.       В эту ночь Сулейман не пожелал возвращаться к себе домой — он решил остаться в Топкапы, чтобы завтра после пробуждения сразу же продолжить расследование, которое, казалось бы, продолжать было незачем. Не прошло и нескольких часов после похищения Мустафы, как злодейка в лице Хюррем была разоблачена.       Однако для Сулеймана всё не было столь очевидным. Что он имел? Пойманного разбойника с подозрительно интеллигентной внешностью, мёртвую служанку, исчезнувшего стражника Азиза агу и шехзаде Мустафу, который весьма удачно проспал всё своё похищение. Да разве может человек иметь столь крепкий сон, что ни крики, ни кровавая бойня вокруг оказались не в силах его пробудить? У Сулеймана всё это совсем не укладывалось в голове: ему казалось, будто от него намеренно укрывали детали преступления, чтобы он никогда и ни за что не смог даже приблизиться к правде…       Паша в муках ворочался, сминал ногами одеяло, колотил кулаками перину. Несмотря на то, что все факты кричали о виновности Хюррем, он всё равно отчаянно пытался её оправдать. Пытался, но не мог. Вопросов было так много, но ни на один из них не было найдено ответа. Единственным, кто хоть как-то мог прояснить ситуацию, был бандит, заточённый сейчас в подземелье. На него Сулейман молился, лишь на него возлагал огромные надежды. Ведь, абсолютно точно, разбойник знал гораздо больше, чем уже успел рассказать! Но, увы, более он говорить не решался — за прошедший день ни Хасан, ни Мурад ага, так не смогли окончательно «расколоть» его даже весьма мучительными пытками. Быть может, хотя бы завтра он пойдёт на контакт? И ради чего только бедолага подвергал себя страданиям, ради чего заставлял Хасана и Мурада пытать себя? Ведь он прекрасно осознавал, что умрёт. Так почему бы не позволить себе умереть без мук? Неужели он был настолько предан своим собратьям? Но, может, дело не в преданности, а в чём-то другом?       И снова ответа не было — лишь треск одинокой свечи, лишь шелест листьев за окном, лишь плач несчастной Хюррем… И, пускай, её покои находились далеко от кабинета Сулеймана, он всё равно слышал её прерывистое дыхание, её всхлипы: слышал, как слёзы тихо падали с её ресниц. Он затыкал уши, он прятал голову под подушку, но не мог перестать чувствовать её страданий.       Она не отдавала приказа убить наследника. Она не делала этого! У неё не было на то никаких причин… Кто-то в гареме твердил, что Хюррем пошла на подобную подлость ради своего будущего ребёнка. Но ведь она даже не знала, кто у неё родится! Если девочка, то они с Мустафой не стали бы соперниками, а значит, гибель шехзаде потеряла бы всякий смысл.       Сулейман, подобно безумцу, вёл дискуссию сам с собой, приводя у себя в голове доказательства невиновности его хасеки. Он прекрасно понимал, что сейчас, когда от неё отвернулись все, её сможет спасти лишь он.       Однажды он ей не поверил… Не поверил в её болезнь, не поверил в её страдания и обвинил в притворстве. Но Хюррем не лгала. И в тот же день она умерла прямо у него на руках. Однако на этот раз Сулейман не совершит ошибки прошлого — он поверит своей госпоже и докажет себе и всему этому миру, что она невиновна. Он ни за что не позволит ей вновь погибнуть, и, если будет необходимо — защитит её ценой своей собственной жизни. Когда-то султан Сулейман уже умер ради неё, но, возродившись из пепла, он готов был приносить себя в жертву во имя неё снова и снова. И, пускай, узнав о её беременности, он сумел отказаться от борьбы за её сердце. Но от борьбы за её жизнь он отказаться не сможет, ибо весь этот неправильный мир существует лишь для неё: она — центр этой вселенной, она — главный источник света, она — великое счастье Сулеймана и вместе с тем его главная беда.       И всё же… Если Хюррем не виновна, то кто же преступник? Вероятно, за этим злодеянием должны стоять те, кто обладает властью, смекалкой и золотом, при помощи которого возможно было бы воплотить в жизнь столь продуманный сценарий. К тому же, раз преступники решились на убийство шехзаде, они должны всем сердцем ненавидеть султана. Какова же причина? Она может иметь политический подтекст! Покушение на единственного наследника падишаха могло быть осуществлено в интересах европейских элит, напуганных падением Венгрии и претензией Османов на другие западные земли. Гораздо желаннее им было бы покуситься на самого Ибрагима, однако это далось бы им гораздо сложнее, а потому они вздумали ударить падишаха в уязвимое место. Лишив султана сына и возложив всю вину на его любимую женщину, они уничтожили бы его морально: погрузив его в скорбь, заставили бы уйти его в тень, пересмотреть свои взгляды на жизнь и отказаться от своих амбициозных планов.       И, что любопытно, преступники били не извне — они сумели забраться в сердце дома Османов и уколоть его изнутри…       По опыту прошлой жизни, властители иностранных государств вполне могли заслать в Топкапы своих шпионов. А иначе никак не объяснить то, каким образом они смогли подставить Хюррем, убить её служанку, прознать, по какой дороге поедет карета с шехзаде и сколько охранников будет её сопровождать. Значит, во дворце нужно искать лазутчиков!       Сулейман ухмыльнулся: к каким интересным выводам он пришёл! Неужели, так просто, лёжа на своей кровати, он смог разгадать столь глубокий и хитрый замысел врагов? Что ж, осталось лишь разоблачить злодеев. Ибрагиму не нужны гипотезы — ему нужны конкретные имена.       Сквозь шторы начали пробиваться лучи восходящего солнца, и паша, удивлённый неожиданным наступлением рассвета, встал с постели и раскрыл створки своего большого окна. Тут же его омыли мягкие лучи царственной звезды, а в лицо подул свежий ветер, призывая взбодриться и не унывать. Истинные убийцы, посмевшие покуситься на жизнь шехзаде, обязательно будут выведены на чистую воду, а Хюррем уже вскоре окажется оправдана. Справедливость восторжествует.       Не желая более ждать, визирь вышел в коридор и объявил дежурившим снаружи евнухам о своём пробуждении. Уже вскоре те подготовили для него новый наряд и подали сытный завтрак — перед предстоящим расследованием необходимо было как следует подкрепиться. Энергия и силы были необходимы сейчас Сулейману как никогда раньше.

***

      Аппетит визиря в это утро оказался настолько сильным, что на подносе, некогда полном еды, за самое короткое время не осталось даже малюсенькой крошки. Удовлетворённо поглядев на пустую посуду, Сулейман встал и, стоило ему лишь подойти к двери, так тут же в неё постучали.       На входе нарисовался массивный силуэт начальника охраны.       — Мурад ага? — слегка удивлённо спросил Сулейман, призывая служителя внутрь, — Я думал, вы с Хасаном сейчас в подземелье. Как раз хотел к вам спуститься.       — Я только оттуда, паша, — улыбнулся ага, — И я с новостями! Хранитель покоев сейчас направился к падишаху, а я решил доложить обо всём вам.       — Неужели бандит вновь заговорил? — глаза визиря загорелись в надежде.       Мурад кивнул:       — Так точно, паша. Ни своего имени, ни имён своих подельников разбойник так и не назвал, — чуть раздосадовано, но, по-прежнему улыбаясь, промолвил он, — Однако он описал внешность Махмуда — человека, который заказал у него убийство. Ростом ниже меня, широкие плечи, густые каштановые волосы, пышные усы, карие глаза и, самое главное, — тонкий шрам над правым глазом. Именно так выглядел стражник Азиз ага, которому покойная Чилек хатун носила золото своей хозяйки.       «Проклятье!» — подумал про себя Сулейман и поморщился. Это известие подтверждало правдивость некоторых утверждений из предсмертной записки Чилек, что шло лишь во вред рыжеволосой, но по-прежнему в глазах Сулеймана не являлось железным доказательством её вины. Этот стражник, действительно, мог доставить разбойникам богатства Хюррем, но совсем не по её приказу.       Вполне вероятно, что Азиз ага был частью предательской шайки. И, раз во дворце его нет, его либо убили как ненужного свидетеля, либо дали крупную награду и позволили бежать. Возможно, он не был никаким шпионом и не знал, на кого работает, а согласился на всю авантюру исключительно ради золота. А, возможно, он изначально был послан сюда ради убийства шехзаде. Что ж, гадать можно было до бесконечности, но, в любом случае, этот стражник стал ещё одной ниточкой, способной привести Сулеймана к разгадке. А значит…       — Нужно достать этого Азиза из-под земли! Мурад ага, сделай всё, что в твоих силах, но найди его и приведи ко мне!       Начальник охраны тяжело вздохнул. Несомненно, пытать разбойника было проще, нежели искать исчезнувшего при неизвестных обстоятельствах стражника. Однако деваться было некуда.       — Буду стараться, паша! — наполнившись энтузиазмом, протараторил Мурад, после чего поклонился и покинул покои.

***

      Ибрагим стоял, облокотившись животом на бортик своего просторного балкона, и сурово смотрел на Босфор. Со всем вниманием он слушал доклад Хасана о недавнем допросе разбойника, и, как показалось хранителю покоев, не дышал и даже не моргал — настолько султан был сосредоточен.       Он, как и Сулейман, не смог сомкнуть глаз этой ночью — также ворочался, также терзался мыслями. Перед его глазами всю ночь мелькали счастливые моменты жизни, которые он разделил с Хюррем, но они то и дело прерывались воспоминанием о её гнусном преступлении. Как жаль: чем сильнее любишь человека, тем больнее осознавать его предательство, тем более разочаровываться в нём. Но, кажется, за долгие часы, проведённые в терзаниях, все чувства Ибрагима притупились — закрылись где-то в глубине его сердца. И сейчас, выслушивая Хасана, он не чувствовал совершенно ничего: весь мир в его глазах стал каким-то пустым и бездушным. Неужели так выглядит смирение?       — Спасибо за проделанную работу, бей, — спокойно произнёс он и, наконец, оторвал взгляд от величественного пролива и повернулся к своему собеседнику, — Теперь можешь идти.       Хранитель покоев одарил султана поклоном, но, как только он отдалился, Ибрагим вновь окликнул его:       — Постой…       Хасан оглянулся, и падишах жестом руки призвал вернуться его обратно.       — Знаешь, — промолвил он, выждав короткую паузу, — После похищения трона я был очень зол на тебя. Даже подумывал над тем, чтобы снять тебя с должности. Но, на время потеряв сына, я осознал, что тот инцидент с троном, на самом деле, совсем ничего не значит… Пускай, украденный трон когда-то был символом нашей династии, символом власти Османских султанов, но я ведь сам решил от него отказаться. Отныне он всего лишь часть прошлого, и мне пора перестать оглядываться назад и продолжить смотреть лишь вперёд. В конце концов, это просто вещь. И, какой бы значимой, какой бы дорогой она не была, она никогда не станет чем-то большим, чем просто вещь, и её потеря ни за что не сравнится с потерей человека. Родного, любимого человека. Ты вернул мне моего шехзаде, Хасан. Вернул моего Мустафу… И доказал, что достоин быть моим соратником и идти по жизни рядом со мной и дальше. И я не желаю отказываться от такого ценного, такого талантливого человека из-за какой-то вещи. А потому, я возвращаю тебе твоё прежнее жалование. Нет, даже больше: я повышаю его в два раза. Поверь, нет такой суммы, которой я мог бы оценить жизнь и здоровье моего сына, но я убеждён в том, что моё решение станет для тебя хорошей благодарностью. Я искренне надеюсь, что верой и правдой ты прослужишь мне ещё многие-многие годы.       — Аминь, — сорвалось с уст бея, и тут же он упал на колени и прислонил к губам край кафтана султана.       Продолжая стоять на коленях, Хасан поднял голову вверх, и, к своему удивлению, увидел протянутую вниз руку Ибрагима: в его пальцах было зажато массивное золотое кольцо с чёрным отполированным опалом по центру. Ещё недавно оно красовалось на перстах самого падишаха мира, а сейчас оно смиренно даровано хранителю султанских покоев. Для Паргалы это — очередная дорогая, но отныне ничего не значащая вещь, а для Хасана — знак прощения и благословления на дальнейшую службу правителю Османов.       С трудом сдерживая эмоции и сохраняя перед лицом государя степенность и спокойствие, бей принял дар и вновь поцеловал полы одеяния султана.       Ещё пару мгновений юноша просидел у ног Ибрагима, а после поднялся и, мысленно уговаривая сердце не биться так часто и так беспокойно, пролепетал:       — Благодарю вас за милость и доверие, мой повелитель. Клянусь служить вам и вашей семье верой и правдой до конца своих дней.       Хасан с благодарностью заглянул Паргалы в глаза, но тот, не успев обратить внимания, посмотрел через плечо бея — при входе на террасу стоял Сулейман. Он находился там уже несколько минут и смог почти полностью запечатлеть прошедшую сцену. Произойди она днём ранее, паша, вероятно, сгорел бы от ревности или иных злостных чувств, но сейчас он был не в состоянии придавать значения подобным мелочам, ибо его голова была занята совершенно иными думами.       — Сулейман? — негромко окликнул его Паргалы, — Ты тоже с новостями?       — Отчасти… — задумчиво ответил визирь и неуверенной походкой подошёл ближе, — Мне бы хотелось высказать кое-какие мысли насчёт похищения. Я долго думал, и, мне кажется, нас намеренно повели по ложному следу. Мы очень быстро разоблачили Хюррем хатун, но истина может таиться гораздо глубже. Сейчас мы отделались лёгким испугом и уверили себя в том, что решили проблему, однако она может оказаться более серьёзной, нежели нам показалось на первый взгляд. Вашу фаворитку могли подставить. И, вероятно, это сделали для того, чтобы мы даже не попытались добраться до истины.       Ибрагим нахмурил брови:       — Что ты имеешь в виду?       И тогда Сулейман во всех красках изложил свою гипотезу о возможной политической причине похищения и чужеземных лазутчиках в Топкапы.       Паргалы с трудом слушал рассказ товарища: он еле сдерживал себя от того, чтобы не перебить своего визиря. И всё же, поджимая губы и время от времени тяжело вздыхая, султан дотерпел до конца:       — Твоя теория сложна и надумана… — грубо бросил он, когда Сулейман замолк, — Как такое вообще могло прийти к тебе в голову? Да и какие шпионы могут быть у нас во дворце?       «Знал бы ты про Садыку, Паргалы, не говорил бы так!» — злобно усмехнулся Сулейман.       — Государь… — уже вслух продолжил он, не теряя надежды убедить Ибрагима, — Здесь служат люди с разных уголков мира. Тут постоянно появляются новые лица: новые наложницы, евнухи, калфы. Конечно, всех их тщательно проверяют, но, поверьте, мы всё равно можем столкнуться с обманом и коварством. Прошу, позвольте мне заняться масштабным расследованием, и я смогу доказать свою правоту!       Ибрагим медленно покачал головой:       — Хасан, а что думаешь ты?       Бей призадумался:       — Мне кажется… — Хасан посмотрел на визиря, — Паша может оказаться прав. Какие бы противоречивые мысли не вызвали его слова, когда речь идёт о жизни наследника, стоит проверить все версии. Да и к тому же, смогла бы Хюррем хатун придумать и воплотить в жизнь столь сложный план похищения? Она ведь совсем юна и неопытна…       — Вы недооцениваете её ум! — возразил Ибрагим, — Её голова способна даже на большее.       Этим она однажды и завлекла его, этим она его и пленила. Она была интересной и разносторонней, всегда тянулась к чему-то новому и неизведанному, всегда стремилась к знаниям и мыслила глубоко не по годам и не по статусу… Именно это и отличало её от всех остальных.       Бывший падишах закатил глаза: впервые в жизни ум Хюррем сыграл против неё…       — И всё же, — вновь внезапно промолвил Паргалы, — Раз, Сулейман, ты так жаждешь продолжения расследования — дерзай. Я не вижу в этом особого смысла, но доверяю тебе и твоей интуиции. Только не забывай о своих основных обязанностях.       — Благодарю! — обрадованный и воодушевлённый паша склонился, а на его лице расползлась довольная улыбка.       Уже вскоре оба: и Хасан, и Сулейман, сошли с террасы падишаха. Какое-то время они шли молча, пока не добрались до поворота, за которым скрывалась комната хранителя покоев.       — Спасибо за то, что поддержал меня, — проронил визирь, — Признаться, я был приятно удивлён.       Бей кивнул головой:       — Знайте, паша: я сделал это не для того, чтобы вам угодить. Я просто сказал государю то, о чём думал.       — Верю в твою искренность. И верю в то, что однажды мы сможем поладить, — Сулейман хлопнул хранителя по плечу и отправился дальше, а тот, проводив визиря задумчивым взглядом, нырнул за поворот и скрылся за дверями своих покоев.

***

      Вернувшись в свой кабинет, Сулейман застал томящегося в ожидании Коркута. Ага стоял у окна, переминаясь с ноги на ногу, и, как только заслышал скрип двери, сразу же обернулся и бросился к хозяину комнаты:       — Паша, как обстоят дела? — взволнованно спросил он, — Получив вчера записку от вас, я готов был примчаться сюда прямо посреди ночи. Но решил прислушаться к вашей просьбе из письма: дождался утра, закончил все дела в нашем дворце и сразу же отправился в дорогу. По пути сюда Сюмбюль мне рассказал дополнительные подробности. Признаться, я ошарашен… Что же нам теперь делать?       — Искать правду, — твёрдо сказал Сулейман и опустился на диван, — Ты ведь веришь в невиновность Хюррем?       Коркут расположился рядом с товарищем:       — Конечно, верю! Она не могла совершить подобное. Однако… Есть ли у вас на примете те, кого можно было бы подозревать помимо Хюррем?       — Безусловно, — визирь кивнул.       Он вновь повторил то, что совсем недавно поведал Ибрагиму. Но на этот раз встретился не с возмущением и критикой, а с самым настоящим восторгом: мысли друга показались евнуху правдивыми и вполне логичными. Да и цель «отыскать шпиона» звучала весьма благородно, и она ещё больше вдохновляла Коркута на предстоящее расследование.       — В первую очередь, я подозреваю европейцев, — констатировал Сулейман, — Испуганные нашим продвижением на западе, они способны были пойти на всё, что угодно. Они могли подослать своих лазутчиков как во время, так и после Венгерской кампании. Это значит, что мы должны начать допрос с тех служителей и наложниц, которые попали в Топкапы именно в этот период. Скоро Нигяр, Сюмбюль и Дайе должны закончить составлять список всех обитателей дворца — при помощи него мы отберём тех, в чьём допросе заинтересованы в первую очередь. И, конечно же, мы должны доказать, что самоубийство Чилек не было самоубийством, а её предсмертная записка была написана не ею. Тогда мы уж точно освободим Хюррем от подозрений. И, конечно, не стоит забывать о разбойнике в темнице — мы обязаны заставить рассказать его обо всех подробностях! На успехи в поиске стражника Азиза аги надежды мало, но, если мы найдём и его, то уж точно во всём разберёмся…       Коркут внимательно вслушивался в каждое слово, произнесённое Сулейманом, а тот, пока говорил, сам себя смог зарядить нескончаемым оптимизмом. Оба в миг оказались полны решимости и сил на то, чтобы разгадать эту головоломку. Их уверенность в себе не оставляла сомнения: они со всем справятся. Они спасут и Хюррем, и всю семью султана от возможной опасности.

***

      Помимо Сулеймана докопаться до истины желала и сама Хюррем. Она хоть и была закрыта у себя в покоях, мысленно также вела расследование: вспоминала детали, сопоставляла факты и делала выводы. Бессонной ночи и почти целого дня ей хватило на то, чтобы прояснить ситуацию для самой себя. Жаль лишь, что с Ибрагимом она не могла поделиться своими мыслями — в его глазах они предстали бы как пустые домыслы, не подкреплённые ни единым доказательством.       В воздухе запахло безысходностью, и Хюррем от безграничного отчаяния вновь захотелось разразиться рыданием, но тут же, осуждая себя, она потрясла головой, ибо ей необходимо было проявить силу и стойкость. И, если не ради себя, то ради ребёнка, которого она носила под сердцем. Что же она за мать, если выберет самоуничижение вместо борьбы за благополучие своего первенца? Но прежде чем воевать, нужно было хотя бы немного подкрепиться — за весь этот день она не съела совершенно ничего, а ведь голодать ей было категорически нельзя. Но в горло не лез даже самый маленький кусок: блюда с подносов, поданных ей как на завтрак, так и на обед, остались нетронутыми.       В голове Хюррем со вчерашнего вечера крутились слова Ибрагима. Слова, полные боли и разочарования. От них повеяло неимоверным холодом, который до сих пор не давал рыжеволосой покоя: с тех самых пор она мёрзла, руки и ноги её дрожали, и не помогал ни камин, ни свечи, ни тёплые покрывала. Ледяные безумно острые лезвия слов Параглы вонзились Хюррем в самое сердце и поселили в нём вечную зиму. И весна придёт лишь с возрождением любви султана. Ведь рыжеволосая знала: Ибрагим всё ещё любит её, хоть и отвернулся от неё, поверив ложным подтасованным уликам. Но, несмотря на это, она совсем не злилась на своего султана: будь она на его месте, поступила бы точно так же, ибо великий падишах не должен верить чувствам и эмоциям — он обязан опираться лишь на реальные факты, которые, к несчастью, говорили о виновности его возлюбленной.       В очередной раз вспомнив свой вчерашний разговор с Ибрагимом, Хюррем поёжилась. К горлу подкатил ком, и она решила выпить воды в надежде, что дышать станет легче. Но даже после нескольких осушённых стаканов легче совсем не стало. Запрокинув голову наверх, она взмолилась, чтобы Всевышний поскорее послал ей спасение.       И стоило только Хюррем обратиться к небесам, как снаружи послышалось шевеление — кто-то пришёл, кто-то в этот тяжёлый час захотел её навестить.       «Ибрагим!» — подумалось рыжеволосой, и она радостно вскочила с дивана, однако вместо долгожданного султана увидела перед собой его мать и Дайе хатун позади неё.       — Валиде, — Хюррем сложила руки на животе и присела в поклоне, — Вы пришли рассказать мне о расследовании? Настоящий преступник нашёлся? — увы, рыжеволосая и не надеялась на подобную удачу и задала эти столь наивные вопросы лишь для того, чтобы Хафса не ходила вокруг да около и сразу перешла к сути дела, ибо госпожа, наверняка, явилась сюда не просто так.       — По твоей милости Сулейман паша со своим помощником перевернул весь гарем, проводя это глупое расследование, — недовольно промолвила Валиде, медленно приближаясь к фаворитке своего сына, — Он оторвал от работы буквально всех: и наложниц, и служителей дворца, и даже меня. Безусловно, меня, как главу гарема, такой беспредел устраивать не может. К тому же я понимаю, что все труды великого визиря напрасны и бесполезны, ибо в конце концов он придёт к тому выводу, к которому мы все пришли уже давно: Мустафу хотела погубить именно ты. Поэтому здесь и сейчас я призываю тебя признаться в содеянном. Я обещаю: если ты сделаешь это, то твоё наказание не будет слишком суровым — после рождения моего внука ты продолжишь жить в ссылке и, возможно, будешь получать весточки о своём ребёнке.       «Как благородно!» — с иронией подумала рыжеволосая и усмехнулась. Неужели Валиде и вправду посчитала, что Хюррем настолько слаба, что сдастся и согласится на столь «выгодное» предложение?       — И почему только расследование Сулеймана паши вас так сильно обеспокоило? — фаворитка султана демонстративно ухмыльнулась, а после, не испугавшись осуждения Хафсы, без её позволения вновь опустилась на свой диван, — Неужели вы так сильно испугались того, что правда станет известна? Правда, которая превратит вашу жизнь в ад.       — Да как ты только смеешь? — начала возмущаться Дайе, как тут же была прервана Валиде, которая резко взмахнула рукой, призывая помощницу замолкнуть.       — Что ты имеешь в виду? — госпожа удивлённо уставилась на рыжеволосую, требуя от той объяснений, — Твоя виновность в покушении на наследника очевидна: твои украшения были найдены у бандитов, да и твоя ныне покойная служанка подробно рассказала обо всём в своей предсмертной записке.       Хюррем с трудом удержала себя от того, чтобы не разразиться смехом. Фраза «твоя служанка» показалась ей чересчур наивной и комичной, да и в целом притворство Валиде стало уж слишком нелепым.       — Госпожа, — рыжая вновь улыбнулась, глядя в лицо султанше, — Неужели вам хватает совести так говорить? Ведь Чилек вплоть до своей смерти не переставала служить именно вам и вашей любимой невестке. Она искренне старалась исполнять все ваши приказы.       Дайе, не посвящённая в интриги с Чилек, решительно не понимала, о чём говорит Хюррем, и продолжала слушать её, удивлённо выкатив глаза и приоткрыв рот. Хазнедар осознала, что девчонка играет с огнём — ещё немного, и своей непозволительной дерзостью и грубостью она доведёт великую Валиде султан, славящуюся спокойствием и благородством, до белого каления.       — Твои слова — вздор, хатун! — возразила Айше Хафса, однако Хюррем было уже не остановить:       — Это вы с помощью Чилек пичкали меня лекарствами, чтобы я не смогла забеременеть от государя, — грозно прокричала она, — Это вы лишали родного сына возможности вновь стать отцом! Вы улыбались ему в глаза, совершая за его спиной подобную низость.       Исказив лицо до неузнаваемости, Валиде приблизилась к своей собеседнице почти вплотную и взглянула на неё сверху-вниз глазами, в миг налившимися кровью от неописуемой злобы.       — Если бы всё было так, — прошипела она, — То ты не носила бы сейчас моего внука! Знай: если я ставлю цель, то обязательно её добиваюсь.       — Не в этот раз! — прыснула Хюррем и сверкнула своими красными усталыми глазами, под которыми виднелись тёмные мешки, — Вы теряете свою силу, госпожа. Я сумела перехитрить и вас, и Чилек, и пустоголовую Махидевран и в конце концов смогла получить своё — я забеременела от султана. И, осознав мои возможности и амбиции, вы испугались и пошли на ещё большую подлость — устроили представление с похищением Мустафы, чтобы меня подставить.       — Закрой свой рот! — завопила Валиде, нервно тряся перед носом Хюррем своим указательным пальцем, — Я приказываю тебе замолчать!       — Неужели правда режет вам слух? — всё не унималась рыжеволосая. Она видела, как Хафса закипала изнутри, как из ушей и ноздрей её пошёл пар — до такой степени госпожа была разъярена.       — Знай, я ни за что на свете не бросила бы шехзаде в лапы разбойников! При всей ненависти к тебе, я не стала бы поступать так грязно со своим родным внуком, которого так сильно люблю!       — Разве? — Хюррем вновь усмехнулась, — Но если из-за своих никчёмных страхов одного своего ещё не рождённого внука вы готовы лишить матери, то почему тогда другого внука вы не можете втянуть в свои жалкие интриги? Признайтесь: вы способны на это! Признайтесь: это вы отдали приказ похитить шехзаде! Признайтесь, наконец, в том, что вы не любите никого, кроме себя и своей власти!       Эти слова стали последней каплей в чаше терпения оскорблённой Айше Хафсы. Отвернувшись от Хюррем, она схватила с подноса пустой графин из-под воды и в ярости ударила им по лицу своей обидчицы сначала один раз, а потом и второй. Если бы Хюррем стояла на ногах, то непременно бы рухнула на землю, но, к счастью, она сидела на диване и потому падать ей было некуда. Она отшатнулась и приземлилась лицом в сиденье дивана и оказалась не в силах вновь поднять голову. Неимоверная боль разлилась по всей её голове: в глазах потемнело, в ушах начал слышаться шум. Её сознание помутилось: в тот миг она будто бы потерялась в пространстве и времени, перестав что-либо осознавать. Озлобленная Валиде развернула её к себе за волосы и хотела было нанести третий сокрушительный удар, но увидев пустые, словно ничего не видящие глаза Хюррем, её окровавленный рот и посиневшую левую половину лица, сжалилась. Да и Дайе хатун тут же подлетела к дивану и чуть ли не за рукава начала оттаскивать от наложницы свою хозяйку, одновременно с тем умоляя её остановиться.       Швырнув графин на пол, Валиде резко вылетела из покоев, приказав слугам вновь запереть рыжеволосую на замок, а хазнедар побежала за султаншей.       — Госпожа, — шептала женщина на ходу, еле поспевая за Хафсой, — За свою клевету и оскорбления в ваш адрес Хюррем хатун поплатилась сполна, но всё же… Вы позволите вызвать к ней лекаря? Ведь она носит ребёнка нашего султана — не дай Аллах с плодом что-нибудь случится.       — Дайе! — Валиде резко остановилась и окинула приближённую недовольным взглядом, — Синяки на лице этой рыжей змеи никак не скажутся на моём будущем внуке. Но для Хюррем — это лишь малая часть страданий, которая выпадет на её долю. Поверь: за её омерзительные слова и гнусные обвинения она будет расплачиваться ещё очень долго.       На грядущую месть Айше Хафса настроила себя решительно и упорно. В её голосе было столько уверенности, что казначей гарема даже не решилась поспорить с ней или же призвать свою госпожу к милосердию. Быть может, спустя время, гнев Валиде утихнет: по крайней мере, Дайе хатун будет молить об этом Всевышнего, ведь иначе в гареме разразится самая настоящая война, и жизнь матери султана, как и сказала Хюррем, действительно, сможет превратиться в ад.