Поцелованный богами (из цикла "Игра теней" - 5)

— Туссент, — заливается соловьём Лютик, пока они неспешно едут по цветущей долине к Боклеру, — край наслаждений, в котором теряется всякое чувство меры, когда пьёшь великолепное вино и ласкаешь взором нежные плечи местных красавиц… Здесь нет места грязи и похоти, здесь правят возвышенные чувства, и такие понятия, как «кодекс чести» — не пустой звук. Это край, поцелованный богами… — Тебя, смотрю, тоже боги поцеловали, — ухмыляется Ламберт. — Боги бесконечного пиздежа, — мрачно отзывается Геральт. — Ни хрена вы не смыслите в красоте, — огрызается Лютик. — Гляньте, какая архитектура… — Он указывает взглядом на светлые башни впереди. — Музыка, а не архитектура. Изысканная, утончённая, намекающая на то, что в таком месте я буду чувствовать себя как дома. — Можно подумать, ты в Каэр Морхене не чувствовал себя как дома. — В Каэр Морхене, Ламберт, я чувствовал себя так, будто меня заперли в каменном мешке и ебут без устали. Я не против, чтобы меня ебали без устали, но несколько в других декорациях. — Привередливый какой, посмотрите на него… — Может, задержимся в ближайшем лесочке? Сменим декорации, если тебе так неймётся… — Это вам неймётся. Я вполне могу подождать до Боклера. — Ты, наверное, рассчитываешь на самую дорогую гостиницу в городе? — Вообще да. Не прибедняйся, Ламберт, у тебя кошель набит туже, чем лиф туссентской красотки. Можно мне хотя бы раз пожить по-человечески? Мы всю зиму и полвесны прокувыркались на тощих матрасах, я заслужил немного комфорта, вам не кажется? — Одну ночь, — отрезает Геральт. — Две. — Не спорь. — В таком случае, на вторую ночь вы можете валить в любой клоповник и трахать друг друга до потери сознания в вонючей комнатёнке, а я и без вашего драгоценного внимания проживу. — А это идея, — Ламберт подмигивает Геральту. — Сомневаюсь, что самый захудалый постоялый двор в Боклере будет хуже, чем та пещера на берегу озера, где мы завалили стаю альгулей… — Это когда было? — оживляется Лютик. — Что-то не припомню… — Какая разница? — Геральт поднимает бровь. — Ты думаешь, мы не проживём пару-тройку ночей без твоей задницы? — Я думаю, вы можете начать прямо сейчас, — Лютик гордо вздёргивает подбородок и пускает лошадь в галоп, обгоняя ведьмаков. Те переглядываются, ухмыляются и припускают за ним, а впереди, в золотистой туманной дымке, вырастают белокаменные стены и разноцветные башенки столицы Туссента — края земных наслаждений, изысканных пороков и весёлого пьянства. *** Насладившись сытным и вкусным ужином в одной из самых дорогих харчевен Боклера, куда Лютик приволок ведьмаков, притворившись, что на самом деле искал что подешевле, Ламберт оставляет барда и Геральта допивать эст-эст и препираться на тему ночлега, а сам идёт выяснять насчёт заказов. Когда он возвращается в корчму, эти двое уже в хлам. Ну, точнее Лютик — в хлам полнейший, а Геральт ещё способен сфокусировать взгляд. Перед ними — шеренга пустых бутылок и неприятных размеров счёт, на котором стоят кубки. — Блять, вот вы свиноты, — возмущается Ламберт. — Ладно, Лютик, с ним всё ясно, но ты-то куда? — Край наслаждений, — бормочет Лютик, блаженно улыбаясь. — Яжговрил. Ге… Геральт насладился. Да, Геральт? — Угм… — Нихуя себе! — Ламберт выпучивает глаза, глядя на счёт. — Вы ебанулись в край, друзья мои? Четыреста крон! Сука, четыреста! Когда я уходил, было сто! Так, — он решительно выволакивает Лютика из-за стола, закидывает его руку себе на плечо, и тот пьяно хихикает. — Хуй тебе, мальчик наш, а не самая роскошная гостиница в Боклере. Вы за один вечер прожрали минимум две ночи, так что остановимся здесь, наверху. — Да мне похер, — бурчит Геральт. — Напугал ежа голым задом. — Ты можешь спать хоть на битых стёклах, а Лютик будет орать, что ему нужен комфо-о-орт. Ну ничего, будет знать, как заказывать, сука, самое дорогое вино в этом ебучем Боклере. Четыреста крон, а! — Что такое четыреста крон по сравнению с божественным вкусом эст-эста? — вопрошает Лютик из подмышки Ламберта. — Кислятина, — высказывается Геральт, выбираясь из-за стола и сметая на пол пару кружек. — Это ты кислятина, ведьмак. Аж жубы шводит. — Пошли наверх, — рычит Ламберт. — Уёбки пьяные. Они тащатся в самую дешёвую комнатушку, где из мебели — только кровать, сундук и рукомойник с ледяной водой. Лютик тут же валится поперёк матраса и в попытке снять штаны засыпает с блаженной улыбкой на устах. Геральту удаётся раздеться и даже более-менее аккуратно сложить свои шмотки на сундук, но эст-эст берёт верх, ведьмак пристраивается Лютику под бок и начинает храпеть. Ламберт ложится с другой стороны, матерится сквозь зубы, ещё раз подсчитав убытки, и проваливается в сон, в котором голый Лютик в цветочном венке играет на арфе и распевает похабные песни, воспевая свою божественную задницу. Утро наступает резко и неприятно. Особенно для Лютика, который, едва разлепив глаза, хватается за голову и наливается нежной зеленью. Ламберт мстительно ухмыляется. Геральт чувствует себя лучше, чем бард, но ему явно не по себе. — Вот же ж… — бормочет Лютик, — отменное же было вино, а в башке так гудит, словно я налакался каэрморхеновского эля… — За четыреста крон, — ядовито уточняет Ламберт. — Нектар, блять. Амброзия. — Иди в жопу, — стонет Лютик. — Геральт, ты со мной пил, почему тебе хорошо, а мне хуёво? А, ты же мутант. Бесчувственная кислятина. Боги, я щас умру… — Не умрёшь, — бурчит Геральт, плеская в лицо водой и причёсывая волосы пальцами. — Ты каждый раз так ноешь по утрам после попойки, но это не мешает тебе нажираться по вечерам. Ламберт, ты нашёл нам работу? — Люблю тебя, друг мой, за обстоятельный подход, — фыркает Ламберт. — Представь себе, нашёл. — Он протягивает Геральту сорванное с доски объявление, и тот, хмурясь, начинает читать. Лютик изнемогает между ними, борясь с тошнотой, и ему совершенно насрать, кому в этом Боклере сдались услуги ведьмака. Ему самому нужна помощь, только ведь эти двое хрен что сделают. Разве что аксием долбанут, чтобы отрубило на часок. — Ну чё там? — спрашивает он вяло, приоткрыв один глаз. — Рыцарь Бриан де Меллион ищет сопровождающих в величайшем походе во имя прекрасной Стеллы де Азур, дабы стать свидетелями блистательных подвигов — умерщвлений чудовищ, укрощений заблудших душ и усмирений дерзких ренегатов, кои расплодились… Бла-бла-бла… Столько слов, а на деле доблестному Бриану тупо нужна охрана, чтобы спасти его благородную задницу, если чудовища не возжелают умерщвляться. — Зато тысяча крон, — ухмыляется Ламберт. — За удовольствие побегать с придурком в латах, который готов пол-Туссента разнести ради какой-то высокородной блядины. Отличная работа, Геральт, берёмся? — Как будто у нас есть выбор. — Ты прав. Вы с бардом должны мне по полторы сотни, а поскольку он с нами не пойдёт, я вычту эти деньги из твоей половины. — Если он с нами не пойдёт, — резонно возражает Геральт, — то вполне может пару вечеров посвятить концертам. И собрать раза в два больше. Лютик закатывает глаза. — Геральт прав, — говорит Ламберт. — Чем бухать в этом краю, поцелованном богами, лучше взял бы ты лютню и усладил слух местной публики своими изысканными балладами. Ставлю свой меч, что здесь тебе даже морду не начистят за твои песенки про любовные игры барда и двух ведьмаков. Свободные нравы, хуле. — Я всё-таки не рискну. — Как знаешь. Геральт, надень штаны, в конце концов, а то я тебя сейчас трахну. Стоит, жопой сверкает. — Я тебя сам трахну, если не перестанешь пялиться на мою жопу. — Полегче, — стонет Лютик, — я не готов участвовать в ваших искромётных брачных игрищах. — Тебя и не просят, — Ламберт, ловко зайдя сзади, отвешивает смачный шлепок по заднице Геральта. Тот рычит, отмахивается и кулаком попадает Ламберту в солнечное сплетение. Лютик закатывает глаза и натягивает на лицо край одеяла. — Пошли уже навестим нашего доблестного рыцаря, — откашлявшись, говорит Ламберт. — Я, конечно, с удовольствием провёл бы пару часов с вами обоими, но не хотелось бы, чтобы какие-то искатели приключений нас опередили. — Я с вами, — Лютик с трудом принимает вертикальное положение. — Всё равно не усну, а до вечера ещё до хрена. Может, в доме великого Бриана-как-его-там наливают не менее божественное вино, чем то, что я пил вчера. Клин клином, господа, мне нужно опохмелиться. После сытного завтрака, большая часть которого оседает в желудках ведьмаков, поскольку Лютика воротит от любой еды, они едут по указанному в объявлении адресу. День стоит солнечный и тёплый, вокруг всё цветёт, улицы Боклера полны праздношатающихся нарядных горожан, и очень сложно представить себе, что в этих краях могут хоть кому-то понадобиться ведьмаки. Разве призраки, горгульи и арахноморфы способны выжить в такой ослепительной красоте? Лютик улыбается хорошеньким девушкам, торгующим цветами на перекрёстке. У него по-прежнему стучит в голове и во рту премерзко, но в целом… в целом жить можно. Всё же он поэт, а поэта лечит вдохновение, которым здесь пропитано буквально всё. Хочется слагать изысканные баллады про возвышенную любовь, а не стишки про хуи и задницы, которыми изобиловали страницы его тетрадки, исписанной вдоль и поперёк за долгую зиму в Каэр Морхене. Ну, как говорится, что видел — о том и пел. Они останавливаются у невысокого красивого особняка на крутом повороте к садам, спешиваются и заходят во двор. Строгий немолодой камердинер после допроса с пристрастием ведёт их в покои рыцаря Бриана де Меллиона, который, судя по всему, неравнодушен к живописи — галерею, ведущую к жилым помещениям, украшают полотна кисти… — Ван дер Хууй! Это же Ван дер Хууй, будь я проклят! — восторженно шепчет Лютик. — Геральт, Ламберт, вы слышите? Да у этого Бриана чёртова прорва денег, если это, конечно, подлинники… Камердинер, идущий с прямой спиной чуть впереди, обладает слухом совы. — Это подлинники, — сухо подтверждает он. — А считать чужие финансы, монсьёр, есть моветон и признак завистливой и жадной натуры. Покои рыцаря Бриана де Меллиона обставлены с таким вызывающим шиком, что ведьмаки и бард на мгновение слепнут и не сразу замечают хозяина, который в томной позе возлежит на кушетке у окна и выглядит неотъемлемой частью окружающей роскоши. Бриан де Меллион молод и неприлично, вызывающе красив. Золотые кудри до плеч, зелёные глаза, сочные губы, тонкие черты лица и очень, очень привлекательное тело под батистовой рубашкой и обтягивающими парчовыми штанишками. В Лютике моментально просыпается неприязнь, которую он даже не старается скрыть, потому что ведьмаки — его ведьмаки! — таращатся на рыцаря с жадным восхищением. Прямо-таки пожирают его взглядами, сучку белобрысую! — Господин де Меллион, это по объявлению, — кланяется камердинер. — Все трое? — Бриан лениво приподнимается с кушетки и встаёт, давая возможность разглядеть себя хорошенько. Ему явно нравится такое внимание. Лютику ужасно хочется врезать ему по смазливой физиономии. Взгляд Бриана останавливается на нём на мгновение, и Лютик, вздёрнув подбородок, мрачно смотрит в зелёные глаза. — Нет, монсьёр, только двое. Господа ведьмаки, Ламберт и Геральт. — А этот? — Бриан небрежно кивает на Лютика, и тот не выдерживает. — А этот, ваша милость, бард Лютик, известный на весь Континент. И я сопровождаю господ ведьмаков, дабы воспевать их подвиги в своих балладах, — он отвешивает преувеличенно изысканный поклон и получает незаметный, но увесистый тычок под ребро от Ламберта. — Ведьмаки и бард, — полные губы Бриана растягиваются в усмешке, пока он медленно обходит троицу по кругу, без стеснения разглядывая каждого. В особенности его волнует Геральт, потому что его фигуре, волосам и крепким бёдрам Бриан уделяет неприлично много внимания. — Отличный расклад. Целых три свидетеля моих подвигов, которые один из них прославит на весь мир. Лучшего я и предположить не мог. — Я не пою о чужих заслугах, монсьёр, — холодно говорит Лютик. — Даже за звонкую монету? — прищуривается Бриан. — Ваша милость, — перебивает его Геральт, не моргнув глазом. — Брать с собой барда — не лучшая идея. В случае опасности придётся отвлекаться от совершения подвига, чтобы спасти его от клыков или мечей, а это чревато проблемами. Предлагаю пойти втроём. Златокудрый рыцарь поворачивается к нему и подходит почти вплотную. От смертоубийства Лютика удерживает только стальная лапища Ламберта, которой он со всей дури стискивает запястье барда. Бриан между тем прикусывает губу, томно глядя на Геральта, который изо всех сил пытается сохранить каменное выражение лица, цепляет пальцем медальон и произносит: — Впервые в жизни так близко вижу настоящего ведьмака… Интересно, хватит ли у меня на двоих?.. Лютик яростно кашляет. — Денег, — уточняет Бриан после многозначительной паузы. — Не волнуйтесь о награде, монсьёр, — говорит Ламберт. — Для нас честь сопровождать вас. Госпожа Стелла де Азур будет вами гордиться… Бриан переводит взгляд на Ламберта. — Нет никакой Стеллы, ведьмак, — усмехается он. — Дама моего сердца — выдумка, чтобы оправдать мои прихоти в глазах общественности. Я делаю это ради того, чтобы доказать себе и только себе, что я стою больше, чем считают некоторые. Надеюсь, это не идёт вразрез с вашим кодексом чести или чем вы там руководствуетесь… — Исключительно здравым смыслом, — слегка кланяется Ламберт. — Вот и славно. Я плачу вам за то, чтобы вы мне не мешали. Но если вы сочтёте, что я не справляюсь, то окажете мне помощь. — Что ж у такого благородного и отважного рыцаря как вы, монсьёр, нет настоящей дамы сердца? — ехидно встревает Лютик. — Я думал, что в Туссенте такое невозможно. Бриан переводит на него взгляд своих чудных зелёных глаз. — Потому что если бы я мог, — говорит он с лёгкой ленцой в голосе, — то выбрал бы кавалера сердца. Но поскольку при всей свободе нравов в Боклере всё же не приветствуется открытое мужеложество, я вынужден прикрываться несуществующей Стеллой де Азур. Я ответил на твой вопрос, маэстро? — Д-да, — запинается Лютик, слегка охренев от такой откровенности. — Ну и славно. Встретимся завтра на рассвете у корчмы «Пёс да Лис». Мой камердинер выдаст вам задаток, так что вы сможете переночевать с комфортом. Всего хорошего, господа, — Бриан смотрит на ведьмаков, те совершенно наигранно строят каменные рожи, а Лютик кипит от злости, но Геральт предупреждающе всаживает ему локоть под рёбра, и все трое выметаются за порог, где их смиренно ждёт камердинер с увесистым мешочком. — Ну и что это за хуйня? — уже на улице Лютик, подбоченившись, преграждает ведьмакам путь к коновязи. — Какого хера вы заигрывали с этим рыцарем-жопошником? Геральт, блять, он трогал твой медальон! Ты даже мне не позволяешь это делать, а белобрысому шлюхенцию стоило построить тебе глазки, и ты впал в ступор! А ты, Ламберт? Глазами своими блядскими дырку лишнюю в нём провертел! Здравым смыслом он руководствуется… Да в тебе здравого смысла — кот наплакал, потому что думаешь ты исключительно головкой, а не головой! — Лютик, — утомлённо говорит Геральт. — Чего ты завёлся? — Нет, блять, это вы чего завелись?! Я что — не видел, как вы оба на него пялились? О, друзья мои, мне этот взгляд о-о-очень хорошо знаком. «Разложить и выебать» — вот как он называется! — Лютик, ну брось, — Ламберт обходит его и отвязывает лошадь. — Тебе, видать, с перепоя померещилось. Поехали в этот «Пёс да Лис», снимем комнату, потрахаемся, и твои проблемы как рукой снимет, обещаю. Да, Геральт? — Да, Ламберт. — Хер вам, — Лютик отступает на шаг и складывает руки на груди. — Я с вами никуда не пойду. Валите с этим жалким гомосеком, который от первой же твари сбежит, поджав хвост, а я сниму номер в самой, блять, роскошной гостинице Боклера, закажу бухла и проституток и устрою себе незабываемый отпуск от вас, ведьмаков проклятых. Хоть человеком себя почувствую, а не безотказным приложением к вашей ебучей доблести, отваге и сексуальной одержимости. Геральт и Ламберт переглядываются. — Лютик… — Всё, вопрос исчерпан, — бард забирается в седло. — Увидимся… когда-нибудь. Если я этого захочу. — Ты спятил, Лютик. — Нет, это вы оба поехали, Ламберт. Поплыли. Как два пацана-переростка с недоёбом, которых поманили голыми сиськами. Надеюсь, этот блондинчик вас не разочарует… в бою. А если помрёт, так скормите его гарпиям, этот позор рода человеческого. — Лютик, чего ты на него взъелся? — Между прочим, я не стесняюсь того, что мне нравятся мужчины, — Лютик гордо вздёргивает подбородок. — И мне насрать, что там кто-то подумает. У меня — два «кавалера сердца», блять, и оба — полные мудаки. Счастливо оставаться. Он пришпоривает лошадь и, не дожидаясь ответа, бодрой рысью покидает двор имения де Меллион, чувствуя спиной тяжёлые взгляды ведьмаков, которые, однако, задерживать его не торопятся. Предатели чёртовы.