Поцелованный богами (из цикла "Игра теней" - 5)

Пока ведьмаки куда-то пристраивают вдрабадан пьяного рыцаря, Лютик лениво валяется на кровати и размышляет. С одной стороны, они заслужили наказание и отлучение от тела. С другой — он тоже поддал, на взводе, и ему, честно говоря, хочется. Несмотря на отголоски обиды, на горькое послевкусие ревности. На идиотизм ситуации и полное отсутствие эмпатии у обоих. Ну, предположим, чувство вины он у них вызвать сумел. Но надолго ли? Вряд ли вот так, с кондачка, можно изменить таких, как они. Мутантов с атрофированными чувствами, которые глубже, чем на длину члена, вообще не думают. Остаётся или смириться, или постоянно напоминать им об этом, в надежде, что рано или поздно он разрушит эту стену и воскресит то, что поломалось во время Испытания Травами. Та ещё затея, если вдуматься. Возможно, безнадёжная. Но попробовать-то стоит? Он подпихивает смятую подушку под спину, выдёргивает пробку из второй бутылки и торопливо пьёт. Пусть ему завтра будет хреново, чёрт с ним. Лишний раз задумаются, из-за кого Лютик так нарезался. Когда дверь снова скрипит, отворяясь, Лютик моментально расплывается в издевательской улыбке, молясь всем богам, чтобы его куража хватило на подольше. Первым в комнату входит Геральт, затем Ламберт. Оба, судя по виду, почти трезвы — у ведьмаков хмель вообще очень быстро выветривается. Но золотые глаза блестят, движения полны кошачьей грации, а на лицах — чудовищная смесь раскаяния и возбуждения. — Куда вы дели рыцаря? — интересуется Лютик, закидывая ногу на ногу. — Попросили хозяина присмотреть за ним, — отвечает Ламберт. — Не волнуйся, твой зеленоглазый дружок очнётся в штанах и с целой задницей. — Он такой же мой дружок, как и ваш, — любезно сообщает Лютик. — С той только разницей, что ты с ним бухал полночи. — Да, пожалуй, это сблизило нас больше, чем несостоявшаяся оргия на четверых. — Лютик, — Геральт обходит кровать, присаживается на край. — Мы уже сто раз пожалели, что затеяли всё это. Может быть, перестанешь ёрничать? — Ты мне вот что скажи, — Лютик переводит на него взгляд, мимолётом отметив, что растрёпанный, не слишком трезвый и виноватый ведьмак — просто воплощение самых невероятных сексуальных фантазий. — С чего вы вообще решили, что мне это понравится? Я когда-то давал вам понять, что не против притащить в нашу постель ещё одного? Вы ухитрились напиздеть рыцарю, что это я вам всю плешь проел подобными заскоками, хотя я не припоминаю, чтобы хоть раз об этом хоть словом обмолвился… Геральт, молчи. Ламберт, ты тоже заткнись. Вы свои фантазии попытались выдать за мои. Топорная работа, господа. Но если бы вы заранее поделились ими со мной, — Лютик скрещивает руки на груди и переводит взгляд с одного ведьмака на другого, наслаждаясь выражениями их лиц, — то всё могло бы быть проще. И, возможно, приятнее. Для всех. — Ну, — Ламберт, помолчав, разводит руками. — Теперь ты знаешь. Лютик с полминуты таращится на него, затем начинает ржать и падает ничком, натягивая на голову подушку. — Я так полагаю, что извинений я не дождусь? — отсмеявшись, уточняет он. — Извини, — в один голос говорят ведьмаки. Звучит виновато, но… не слишком. — Я понял, — говорит Лютик, отбрасывая подушку и подтягиваясь повыше. — Словами у вас получается хреново. Давайте, докажите мне, что действительно раскаиваетесь, демоны. «Демоны» переглядываются. И надвигаются на Лютика с двух сторон, медленно и неотвратимо, как морской прилив. Их руки ложатся на его бёдра, поглаживают, растирают мышцы сквозь ткань, их лица совсем близко к нему — и друг к другу, — и Лютик бездумно поднимает руки, кладёт ладони на крепкие шеи и нажимает, побуждая ведьмаков соприкоснуться губами. Они вечно целуются где-то вне поля зрения — то за его плечом, то между его ног, и сейчас отличная возможность насладиться зрелищем по полной. Лютик откидывается на подушки, наблюдая, как два волка вылизывают друг другу рты, показушно играют языками, прикусывают губы и явно тащатся от подобной игры. Его подхлёстывает жаркая мысль, что он в кои-то веки рулит процессом, не поддаваясь, и тело моментально реагирует как надо — сладкой дрожью возбуждения и крепким стояком. Он ерошит волосы ведьмаков, жадно вдыхает их запах и, скользнув ладонями ниже, вцепляется в воротники их курток. Геральт и Ламберт моментально считывают это движение и почти синхронно сбрасывают с себя лишнее. Куртки, рубашки, штаны, сапоги — всё летит на пол, и обнажённые ведьмаки возобновляют поцелуй над ошалевшим от восторга Лютиком. Он с трудом отрывается от завораживающего зрелища, скашивает глаза вниз и понимает, что ещё немного — и эти двое трахнут друг друга. Или его. Тут уж как он сам пожелает. Потому что сегодня всё будет именно так, как хочется Лютику. Он, не отрывая взгляда от Геральта и Ламберта, которые от поцелуя перешли к укусам и засосам, изгибается, свешивается с кровати и нащупывает ремень чьих-то штанов. Выдёргивает его из шлевок и протягивает ведьмакам с улыбкой на лице. — Сами решите, кто из вас наденет это сегодня, — говорит он, понизив голос. — Я хочу увидеть, каково это… со стороны. Две руки синхронно хватают ремень, но Ламберт чуть опаздывает. Намеренно ли или случайно — непонятно. Но Лютика устраивает любой расклад. Он собирается дирижировать этим дуэтом до конца. Ламберт еле заметно улыбается, склоняет голову в деланной покорности. Геральт, облизнув губы, накидывает петлю на его горло, наматывает ремень на кулак и рывком притягивает темноволосого ведьмака к себе. Лютик выползает из-под обоих, устраивается в стороне, кончиками пальцев, ухмыляясь, толкает Ламберта на кровать. Тот падает ничком, откинув голову, и ремень впивается в шею, чёрной полосой на светлой коже. — Смотри на него, — шёпотом приказывает Лютик, встав на колени позади Геральта и лаская напряжённую спину. — Смотри, как ты хочешь его выебать. С удавкой на шее, которую обычно ношу только я… Скажи ему… — Блять, — выдыхает Геральт, глядя на Ламберта потемневшими глазами. — Хочу тебя. Чёрт, с этим ремнём… ты охуенно смотришься. — Кончай пиздеть, — хрипло отзывается Ламберт. — Это не твой конёк. Давай уже… — Пусть замолчит, — шепчет Лютик на ухо Геральту, откинув взмокшую прядь серебристых волос. — Ты знаешь, как заставить его замолчать. Ремень натягивается одним рывком, и Ламберт захлёбывается на полуслове, хрипит и выгибается всем телом. На выпуклостях напряжённых мышц играет тусклый свет, подчёркивая каждый изгиб, каждый шрам, полученный в бою, каждый влажно блестящий от слюны укус. Лютик, которого потряхивает от возбуждения, с трудом приходит в себя и суёт в ладонь Геральта пузырёк с маслом. — Я не настолько мстительная сучка, — усмехается он, прикусывая плечо Геральта, — чтобы требовать выдрать его насухую. Но если он хотя бы пикнет, то придётся изменить своё мнение. — Надеюсь, ты наиграешься раньше, чем мы оба спустим нахрен, — хрипло отзывается Геральт. — Потому что ты сам… — он толкается вперёд, насаживая Ламберта на себя, — хочешь… того же… Лютик садится сбоку, кладёт ладонь на кулак Геральта, сжимающий конец ремня, и улыбается так сладко, как никогда в жизни. — Я уже сказал, что могу без вас пережить ночь-другую… Не будь настолько самонадеянным, ведьмак. Он с удовольствием наблюдает, как Геральт, стиснув зубы, входит на всю длину, как Ламберт, хрипя и не имея возможности кричать или хоть как-то выразить свои эмоции, выгибается и сгребает одеяло в кулаки, как золотые всполохи сшивают пространство между ними — взгляды, дыхание, ритм и обоюдное желание невероятной силы сливаются в мелодию, которую слышит только Лютик, и она, чёрт подери, прекрасна. И когда оба кончают в упоительном синхроне, от которого вышибает последние остатки разума, Лютик, наконец, позволяет себе расшнуровать собственные штаны. А потом отбирает у Геральта ремень и, дождавшись, пока оба переведут дух, тихо говорит: — Посмотрите на меня. Две пары мутных, шальных золотых глаз впиваются в его лицо. Ведьмаки соображают очень плохо, но всё же понимают, что хочет от них Лютик. Когда два горячих языка с разных сторон начинают вылизывать его член, он, задыхаясь, откидывается на подушки и сжимает в кулаке конец ремня. Он жалеет, что в его левой руке нет второй удавки, потому что ощущение власти — пусть даже и такой — сносит голову почище любого эст-эста. Они в буквальном смысле заглаживают свою вину. Языками и губами, припухшими и покрасневшими от поцелуев. Ламберт соскальзывает ниже, сдёргивая с бёдер Лютика штаны, и тот вздрагивает и стонет от влажного прикосновения к мошонке. Геральт приподнимается на локтях, ловит взгляд Лютика и, не отводя глаз, вбирает в рот его член. Два волка. В его власти. Пусть иллюзорной, недолгой, но такой сладкой, что сдохнуть можно. Он толкается бёдрами в рот Геральта, стонет, накручивая на кулак ремень, и Ламберт хрипло выдыхает. — Полегче… бард. — Потерпишь, — ласково отзывается Лютик. — Не отвлекайся. Он задыхается от ощущений. Без всякой удавки. Его накрывает волна за волной — сладкая дрожь, предвкушение скорой разрядки, удовольствие от игры. И когда оба ведьмака — не понять уже, кто и как — всерьёз принимаются за его член, беря в рот по очереди, мягко отталкивая друг друга, и вытворяют губами и языками нечто уж совсем запредельное, Лютик без предупреждения кончает — резко, ярко, с бесстыдным криком, закусывая запястье, вокруг которого обёрнута чёрная змея ремня. На мгновение его уносит во тьму, пронизанную золотыми всполохами. Острое наслаждение сменяется сладким послевкусием, и, когда Лютик открывает глаза, то видит два лица перед собой — два бесконечно любимых, дьявол их подери, знакомых до последней чёрточки, до самого крошечного шрама. На губах обоих — белёсые брызги. В глазах обоих — чёрт знает что. Такого выражения Лютик ещё не видел. Не насмешка, не похоть, не удовлетворение от безупречно разыгранной партии, а что-то иное. Ну, думает он, не словами — так не словами. — Вам точно нужен четвёртый? — шепчет он, глядя, как золотые блики играют в глубине их волчьих глаз, преданных и совсем капельку насмешливых. — Держу пари, любой, кто окажется с нами в одной постели, спустит раньше, чем вы возьмётесь за него всерьёз. — Мы обсудим с тобой этот вопрос, — торжественно обещает Геральт, утыкаясь взмокшим лбом в его плечо. — Мы готовы… отдать тебе инициативу в этом случае, — усмехается Ламберт, падая с другой стороны и целуя Лютика в шею. Его горло по-прежнему схвачено чёрной петлёй, но снимать её он не торопится. — Кстати, — говорит Лютик, задумчиво разглядывая конец ремня, который всё ещё намотан на его ладонь, — можно начать с малого. — Например? — сонно уточняет Геральт, примериваясь захрапеть. — Например, с женщины. — Неплохая мысль… — Ты ещё найди такую, — ухмыляется Ламберт, — которая согласится. — О, ведьмак, — улыбается Лютик, — ты даже не представляешь, какие в Боклере ненасытные «дамы сердца». И самое главное, — он откидывается назад, мечтательно глядя в потолок, — теперь я знаю, где их искать. Спасибо тому мужику… Ведьмаки моментально вскидываются, сон слетает с них, как по волшебству. — Какому ещё мужику? — подозрительно спрашивает Геральт. — С которым ты из корчмы ушёл? — уточняет Ламберт сквозь зубы. — Кто он? — И где вы, блять, были, интересно? — Ой, сколько вопросов, — Лютик потягивается и ухмыляется, глядя на каменные рожи ведьмаков. — Полегче, демоны. Всё вам расскажи. Если мы задержимся в Боклере ещё на пару дней, причём именно в этой гостинице, я готов приоткрыть завесу этой великой тайны. Ну что вы смотрите, как будто я вас смертельно обидел? Не волнуйтесь, в отличие от вас, я умею разговаривать. И обязательно расскажу… — Лютик. — Заткнитесь уже, ради Мелитэле. Кстати, в лавке напротив цветочного рынка я заприметил неплохой костюмчик, как раз для выступлений. Я же могу рассчитывать, что… — О боги, — Ламберт закатывает глаза. — Зачем нам в постели баба, когда уже одна есть. Лютик кусает его за плечо. Ёрзает, устраиваясь поудобнее, прижимается грудью к Геральту, спиной чувствуя горячее тело Ламберта, и засыпает с чувством полного удовлетворения. Отличная гостиница, новый костюм… да и ведьмаки принесли свои извинения как могли. Пусть хоть так. Видимо, их троих действительно поцеловали разные боги. *** — Лютик, блять!!! Триста крон!!! За винище! — Я был в расстроенных чувствах! И если тебе легче от этого, Ламберт, то мне сейчас очень херово… Эст-эст был явно палёный, предъяви хозяину, кстати… — Эст-эст был нормальный, это ты выжрал его столько, сколько обычным людям хватает, чтобы сдохнуть! — А я на грани смерти сейчас, Геральт! Не видно? Кстати, можете найти рыцаря и потребовать с него его долю за бухло. У него денег куры не клюют. Тысяча крон за помощь в совершении подвигов, а? Что ж вы кинули несчастного, сейчас бы не орали так… — Лютик, блять! — Что такое триста крон по сравнению с масштабом трагедии, в которую вы меня ввергли, как в бездонную пучину… Твою мать, моя голова… — Лютик, какого хера на нас смотрит вся корчма? — Как? — Как… как на ублюдков последних. — Понимаешь ли, Геральт, я вчера пел…. — Что ты, блять, пел?! — Всё, Ламберт. Все песни, написанные мною за зиму, даже те, которые думал, что никогда не спою. А потом… Боги, я сейчас умру… Я, видимо, жаловался на жизнь. И теперь добропорядочные туссентцы недоумевают, как те, которые меня так любят, внезапно оказались… — Которые тебя так — что? — Забудьте, вы таких слов не знаете… — О, ты ошибаешься, бард. Мы знаем до хрена слов. И как только мы выйдем за порог, то все их тебе выскажем, блять, все до последней буквы. — Да пожалуйста. А сейчас отвяжитесь от меня и дайте умереть достойно, потому что в этом краю неземных наслаждений это единственное, на что я сейчас способен. А всё остальное… потом. Кстати, Ламберт… — Что ещё?! — Тридцать крон за гусятину. Отменная была гусятина. Богами поцелованная, как всё в этом дивном краю. — Лютик, блять! — Да, да. Знаю. Я тоже вас люблю, придурки.