Поцелованный богами (из цикла "Игра теней" - 5)

Хозяин «Майского жука», едва завидев в дверях Лютика и его спутника, закатывает глаза и заявляет: — Мы закрываемся. — Уже? — удивляется Лютик. — Что-то рано вы сегодня. — Третий час ночи, монсьёр. — Да? Что-то мы с тобой, рыцарь, загулялись… — Лютик чешет взлохмаченную голову. — У тебя вообще как с деньгами? — При себе — никак. — Хреново… Послушайте, милсдарь, — он поворачивается к корчмарю. — Я остановился здесь до завтра, за комнату уплачено. Будьте любезны, нам с собой две бутылки эст-эста и чего-нибудь закусить, а рассчитаюсь я завтра. Идёт? Хозяин снова закатывает глаза и мнёт передник в руках. — Вообще-то не положено, деньги вперёд… — Да ладно вам, милсдарь, я честный человек, не какой-то там проходимец… Мой друг поручится за меня, если что. Де Меллион возмущённо открывает рот, но получает локтём под рёбра. — Ладно, — сдаётся хозяин. — Только не шуметь, бельё на кровати не портить и мебель не жечь. И блевать в ночную вазу, а не за окно. — А ещё приличный район, — удивляется Лютик. — Интересные у тебя постояльцы бывают… Они забирают у мрачного хозяина бутылки с вином, тарелку с остатками гусятины в соусе и поднимаются по лестнице в комнату. Лютик с порога стаскивает дублет, сапоги, прыгает в кровать и валится на подушки, раскинув руки. — Хорошо-то как… — он приподнимает голову и смотрит на стоящего столбом де Меллиона. — А ты чего застыл? Садись, давай сюда вино и не глазей на меня так, я с тобой не ебаться собираюсь, а нажраться. В который раз за этот треклятый вечер. Рыцарь вздыхает, снимает сапоги и заваливается рядом с Лютиком, протягивая ему бутылку. — На самом деле мне жаль, что так вышло, — замогильным голосом говорит он. — Они так славно напели мне в уши, что ты всю жизнь мечтал попробовать вчетвером. Мол, всю плешь им проел своими фантазиями. Сделали вид, что не замечают твоей слежки, предложили начать с небольшой сценки сразу после убийства ослизгов, а когда ты появишься, просто втянуть тебя в действо. Лютик хмыкает и отпивает из бутылки. — Просто втянуть меня… За хуй, вероятно. Я ж с ним наперевес за вами мчался, аж горел от желания засадить тебе, рыцарь, промеж булок. — Ну, блять, прости. И вообще. Я уже говорил, это ваши проблемы. — Ну, за взаимопонимание! — Лютик салютует бутылкой, пьёт и передаёт тару де Меллиону, тот прикладывается и довольно икает. — Кстати, — Лютик прищуривается. — Так почему ты на меня, как на говно смотрел, когда мы к тебе заявились? Неужели настолько мои ребята понравились? — Понравились, — бурчит рыцарь, делая глоток. — Но их предложение понравилось больше. Я люблю групповуху, как ты уже понял. Это могло бы получиться… забавно. — Поэтому ты пошёл пар спускать в этот притон? Да ещё откопал там этих мордоворотов… Задница не болит? — Я привычный. — Ну, за терпение! Они снова пьют. Лютик чувствует, как приятное ощущение опьянения расплывается по телу. В любых других обстоятельствах он не отказался бы полапать развалившегося рядом с ним белокурого красавчика, но сейчас он смотрит на него исключительно как на собутыльника. Тот тоже, хоть и накидался, не пытается лезть, за что Лютик ему благодарен. Ведьмаки бы полезли без лишних церемоний. — Ты собираешься в турнире-то участвовать? — спрашивает он, скосив глаза. — Время есть, сгоняешь по окрестностям, набьёшь парочку монстров во славу Стеллы-как-её-там… Я видел тебя, гм, в деле. В смысле, когда ты мечом махал. У тебя и у самого неплохо получается. — Думаешь, справлюсь? — де Меллион прикладывается к бутылке. — Если не будешь накануне бухать, как свинья, то вполне, — Лютик отбирает у него вино и пьёт сам. На комоде сиротливо стынет гусятина. — Вообще я мечтал стать странствующим рыцарем, — откровенничает де Меллион. — Бродить по свету, бороться со злом, спасать обездоленных и угнетённых… Начертал бы на щите «Справедливость превыше всего» и в путь. Нахуй мне сдался этот Боклер, где можно даже маску не носить — все и так фальшивые, как разбодяженный фисштех. — Да ты романтик, — усмехается Лютик. — Странствовать, бороться со злом… Ведьмаки этим всю жизнь занимаются. — Должно быть, ты счастлив, — де Меллион смотрит на него пьяным взором. — Тебе повезло, что ты можешь каждый день помогать им в этом нелёгком праведном деле… — Я об этом как-то не думал, — Лютик пожимает плечами. — Меня больше другое волновало. Не то, что они спасут очередную деревню от спятившего магика или своры гулей, а то, в каких позах и где мы отметим это дело. — А я, пожалуй, дам обет целомудрия, — вдруг заявляет рыцарь, делая щедрый глоток. — Хватит с меня разврата. Все силы, которые раньше тратил на плотские удовольствия, пущу на борьбу за справедливость. — Ты это… — Лютик отбирает у него бутылку, — не зарекайся. Горазды вы, туссентцы, высокопарную хуйню пороть. Знаешь, как на отходняках после драк кроет? Хочется или дальше убивать, или, если некого уже, то трахаться. По ведьмакам сужу. — Я выше этого, — рыцарь морщится. — Они — монстры, я человек, способный обуздать плоть. — Смотрю, ты не сильно в этом продвинулся… Ну, за слабость и силу рода людского! — Блять, я уже в говно. — Терпи, рыцарь. Дай себе обет не вырубиться раньше меня. Я ещё не пел тебе. Кстати… — Лютик свешивается с кровати, секунду-другую борется с головокружением и подхватывает с пола лютню. — Могу прям щас. Де Меллион осоловело приваливается к его плечу. — Жги, бард! Лютик подкручивает колки, берёт пробный аккорд и ударяет по струнам, готовясь заголосить во всю глотку, но дверь внезапно распахивается настежь, и на пороге, плечом к плечу, встают две подозрительно знакомые фигуры. Геральт и Ламберт выглядят взмыленными, мрачными и бухими — не так сильно, конечно, как бард и его новый друг, но тоже изрядно. Ламберта аж заносит назад, но он успевает схватиться за плечо Геральта и удержаться на ногах. Лютик понимает, что настал его звёздный час. — Ведьмака-а-ам заплатите чеканной монетой, чеканной монетой, оу-оооо, — мстительно поёт он и, замолчав, откладывает лютню. Скрещивает руки на груди, вздёргивает подбородок, с трудом фокусируясь на расплывающихся лицах ведьмаков. — Чем обязан, господа? — Лютик? — еле ворочая языком, интересуется Геральт. — Какого хуя этот, — он указывает кивком на застывшего, как истукан, де Меллиона, — тут делает? С тобой? В одной, блять, постели? — Бухает, — с удовольствием сообщает Лютик. — Бухаю, — соглашается рыцарь. — Бухают, — констатирует факт Ламберт и делает шаг в комнату. — А мы тебя, блять, по всему Боклеру ищем. — Корчмарь сказал, что ты с каким-то мужиком ушёл… — Мы подумали, что ты влип в неприятности… — Что мы опоздали, и найдём в какой-нибудь подворотне твой хладный, блять, труп. — А он бухает, — с изумлением подытоживает Ламберт. — С рыцарем. — С рыцарем, которого вы сегодня любезно отымели на моих глазах, — уточняет Лютик, с наслаждением глядя, как смущение заливает пьяные рожи ведьмаков. — Разве я мог после такого отказать себе в удовольствии обсудить с ним некоторые… технические вопросы? Сравнить, так сказать, ощущения? — Лютик, — с мученическим выражением лица говорит Геральт, — ты всё не так понял… — Да? — бард поднимает бровь. — И что же я не так понял, кроме того, что вы свой блядский глаз на него положили ещё с порога? Ламберт и Геральт переглядываются. Ламберт решает принять удар на себя. — Мы подумали, что тебе захочется развлечься… — говорит он, и Лютик про себя злорадно ухмыляется. — Ну, знаешь… Сменить декорации. И немного разбавить наш тесный круг. Рыцарь, — он кивнул на де Меллиона, который изо всех сил пытается не уснуть, заваливаясь на плечо Лютика, — был не против. Совместить приятное с полезным, так сказать… Да, Геральт? — Да, Ламберт. — Да что вы говорите? — деланно удивляется Лютик, стряхивая с себя тяжёлую голову прикорнувшего рыцаря. — И вы решили пойти самым простым путём, да? Ничего не объясняя, ни о чём не предупреждая. Просто подумали: не, ну а чего, Лютик же умный малый, он всё на лету схватывает, поэтому мы сделаем вид, что его не заметили, начнём пялить блондинчика в хвост и гриву, а бард так возбудится от этого зрелища, что сам присоединится к веселью, так? — Так… — Геральт пожимает плечами. Ламберт кивает. Сказать им больше нечего. — Вы такие долбоёбы, — помолчав, говорит Лютик и допивает остатки эст-эста. — Природа вас наградила всем с излишком, кроме, пожалуй, умения доносить свои мысли словами через рот. — Он сокрушённо качает головой. — И меня угораздило в вас вляпаться. Вот уж свезло так свезло. Он смотрит на ведьмаков, которые, покачиваясь, стоят у изножия кровати и, похоже, пытаются незаметно поддержать друг друга, чтобы не свалиться. У них совершенно незнакомые Лютику выражения лиц — на них и вина, и стыд, и желание вернуть всё, как было, и даже что-то похожее на мольбу: прости нас, говорят их жёлтые глаза, мы поступили по-скотски и готовы на всё, чтобы загладить свою вину… Впрочем, возможно, Лютик слишком пьян, и ему это просто мерещится. В любом случае сейчас ситуация его скорее забавляет, чем бесит. Потому что объяснение случившемуся плюс эмоциональная тупость ведьмаков не заслуживают даже капельки той ревности, от которой он изнывал ещё несколько часов назад. Лютик смотрит на этих двоих и понимает, что, несмотря ни на что, это как предназначение — можно бегать друг от друга по Боклеру или по всему миру, но в итоге всегда вернёшься. Наверное, это и есть любовь. Которой просто не хватило слов. Не всем же быть поцелованным богами бесконечного пиздежа, верно? Лютик аккуратно ставит пустую бутылку на столик и кивает на храпящего под боком де Меллиона. — Буду вам очень признателен, — говорит он, — если вы отнесёте его куда-нибудь. Только в безопасное место, мне не хотелось бы, чтобы его ограбили или что похуже. Парень и так сегодня… натерпелся. А потом, — он устраивается на кровати поудобнее, подбивает подушку под спину и улыбается, — возвращайтесь. И принесите мне свои искренние извинения так, как я этого захочу.