Одна боль на двоих

Из беспокойного сна Владимира выдернула вспышка головной боли: неизвестно откуда взявшаяся, но обещающая перерасти в продолжительную и очень сильную мигрень. Впрочем, для Маяковского это сюрпризом не было: тупая, но непрерывная головная боль в первой половине дня преследовала его уже несколько месяцев. Друзья, обеспокоенные его состоянием, практически насильно заставляли поэта обращаться к врачам, но те лишь разводили руками и советовали поскорее найти того, ЧЬЮ боль он испытывает. На это Владимир обычно отвечал презрительной усмешкой и молча выходил из кабинета: в чушь про соулмейтов он не верил. Или очень хотел думать, что не верит. Полежав немного и смирившись с мыслью, что вставать всё-таки придется, Маяковский поднялся, с трудом подавив стон: он не хотел, чтобы Брики знали, что ему снова нездоровится. Владимир не любил показывать свою слабость, особенно перед Лилей. Однако, хоть он никогда бы не признался себе в этом, их беспокойство очень грело душу поэта: после долгих лет безразличия со стороны Лили он научился ценить редкие крупицы внимания с её стороны дороже золота. В такие минуты ему казалось, что он не одинок. Что он НУЖЕН. И ради того, чтобы хотя бы изредка испытывать это чувство, он был готов игнорировать собственную гордость, голос разума и уязвлённое самолюбие. Порой осознание этого его пугало. Но перспектива остаться одному пугала его гораздо больше. Потратив около получаса на утренний туалет (а точнее, попытки придать лицу более-менее свежий вид) и выбор костюма, Владимир вышел из спальни, не переставая морщиться: все тело болело, как после побоев. Как оказалось, Бриков уже не было дома, и ушли они довольно давно. Об этом свидетельствовала кучка грязной посуды, оставленная ими после завтрака, вероятно, с расчётом на то, что Володя её помоет, что вызвало в душе поэта укол раздражения, который он быстро погасил. Он думал было приготовить себе что-нибудь сам, но передумал. Его мутило, и есть совершенно не хотелось. Вместо этого он заварил себе чашку очень крепкого черного кофе: от головной боли не спасет, но хотя бы поможет прочистить мозги. Он сделал первый глоток, совершенно не чувствуя вкуса, и поднёс чашку ко рту, чтобы отпить ещё раз, когда руку пронзила внезапная, резкая боль, словно по пальцу провели лезвием ножа. Вскрикнув скорее от неожиданности, чем от боли, Владимир выпустил чашку из рук и разразился отборнейшим трёхэтажным матом, когда обжигающий кофе выплеснулся ему на грудь. Прежде, чем начать собирать осколки, Маяковский тщательно осмотрел всё ещё пульсировавший болью палец на предмет порезов, но тот оказался целым, невредимым и лишённым даже намеков на повреждения. Несколько опешив, поэт еще долго в задумчивости разглядывал пострадавшую руку и тихо спросил: - Да кто ты такой? И потом, словно опомнившись, раздражённо тряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли. Он не верил в чушь про соулмейтов, и готов был повторять это себе столько раз, сколько потребуется. Владимир собрал осколки, некогда бывшие чашкой, и, все еще шипя ругательства сквозь зубы, отправился переодевать испорченный костюм. Скоро должна была вернуться Лиля, и он не хотел предстать перед ней в таком жалком виде. * * * Совместный ужин в столовой – традиция в доме Бриков, сильнее всего раздражавшая Владимира. Он чувствовал себя не в своей тарелке, когда Лиля и Осип оживленно беседовали друг с другом, не обращая на, по большей части молчавшего, поэта практически никакого внимания. Однако, на его присутствии настаивали оба, и если Осип был искренен, то уговоры Лили очень напоминали жестокую насмешку, которую Маяковский изо всех сил старался не замечать. «Она хочет видеть меня, значит, я ей нужен», - внушал он себе каждый раз и притворялся, что верит в это. Сегодняшний ужин ничем не отличался от прочих, разве что Владимир был еще угрюмее обычного и настолько погрузился в свои мысли, что совершенно не обращал внимания на происходящее. А мысли его крутились вокруг той трижды проклятой царапины, которую он сегодня почувствовал, но так и не нашел. Через какое-то время он осознал, что гипнотизирует взглядом руки Лили. Идеальные, девственно чистые руки без единой ранки. Руки, не имеющие ничего общего с его болью. Неожиданно для себя Владимир ощутил острый прилив всепоглощающей ревности. Ему хотелось делить свою боль только с ней, хотелось, чтобы она чувствовала то же, что и он, сама хотела этого. Больше всего в жизни о хотел верить, что они с Лилей созданы друг для друга, что единственное препятствие между ними – это ненавистный Осип, хотелось знать, что Лиля нуждается в Володе так же, как он в ней. Но с каждым днем отгонять от себя мысли о ее безразличии и холодности становилось все труднее, как ни старался Владимир игнорировать хотя бы то, что она не чувствует его головной боли. Слепая вера в ее любовь к нему стала для него всем. Но сегодняшний ЧУЖОЙ порез оказался последней каплей, не заметить которую было невозможно. Маяковский отвел взгляд и сделал глубокий вдох, попытавшись вернуть самообладание. Получалось плохо. Не желая устраивать скандала, Владимир хотел было уйти к себе, сославшись на плохое самочувствие: на это его выдержки бы хватило. Но тут его внимание привлекло ничего не значащее событие, которое просто вывело его из себя. Потянувшийся за солью Осип случайно ударился локтем о край стола, и в ту же минуту от боли дернулась Лиля. Внутри Маяковского что-то оборвалось. Он вдруг понял все, то, на что он так упорно закрывал глаза несколько лет, все-таки выползло на поверхность. Она никогда не могла принадлежать ему. Потому что ее сердцем владел другой. Словно со стороны он услышал неестественно громкий стук собственного сердца, отчетливо видел, не до конца отдавая себе отчет в своих действиях, как он медленно поднимается, выпрямляясь во весь свой громадный рост, как руки сжимаются в кулаки. Его сознание захлестнула слепая ярость, готовая вырваться наружу в любой момент. Лиля, которая, казалось, только что его заметила, удостоила Владимира заинтересованным взглядом и спросила ровным голосом: - Володя, что-то случилось? Вы, кажется немного побледнели. И здесь Владимир окончательно перестал себя контролировать. - Нет, что вы. Все просто замечательно, - еле слышно проговорил он. Но в его глазах промелькнуло что-то, заставившее Бриков насторожиться. - Я думаю, вам лучше присесть, - негромко сказал Осип, - вы действительно плохо выгля… - Неужели?! – взревел вдруг Маяковский, остановив пылающий ненавистью взгляд на лице Осипа. – Вам кажется, что что-то не так? Вам так показалось?! Что же, пожалуйста, сейчас я объясню вам, что именно не так! Не ожидавшие этой вспышки гнева Брики на мгновение опешили, и Владимир воспользовался этим. – Вы сказали, что я сделался бледен, правильно я услышал, Лиля? Что же, я удивлен, что вы обратили на это внимание. А мне уже начинало казаться, что даже если бы я умер прямо сейчас, за этим самым столом, вы бы заметили это лишь к утру. – Что вы такое говорите? – возмущенно, но не решаясь повысить голос спросила его Лиля, пришедшая в себя первой. – Я бы не… – Признайте уже, что вам нет до меня никакого дела, и прекратите обманывать и себя, и меня, - вновь перебил Владимир. – Вас никогда не интересовал я иначе, как поэт, или как очередной любовник, готовый на любые унижения, лишь бы вы хотя бы иногда к нему благоволили. Сколько лет я поступался гордостью в тщетной надежде хотя бы на какие-то ответные чувства? – он понимал, что говорит много лишнего, но остановиться уже не мог. – Вы держите меня при себе из жалости, как несчастного блохастого пса, которого жаль, но к которому испытываешь невольное отвращение и часто спрашиваешь себя, зачем он вообще нужен. Ну что вы хотите сказать? Будете пытаться разубедить меня, уверить, что это не так? Полноте, вам самой же это не выгодно! – поэт истерически захохотал. – Не говорите мне, что не хотели от своего пса когда-нибудь избавиться, не врите мне, я ведь все вижу! Вижу, что с Осипом вам лучше, чем со мной, что он важнее для вас, чем тысяча таких, как я! – Пожалуйста, Владимир Владимирович, вам надо успокоиться… - Осип предпринял робкую попытку утихомирить поэта, но тот снова его перебил. – О чем это вы? Я абсолютно спокоен. Разве вы не видите, как я спокоен? – голос Маяковского походил на раскаты грома, а глаза, потемневшие от злости и казавшиеся почти черными, метали молнии. – Конечно вы хотите, чтобы я был спокоен, чтобы я здесь остался, с вами. Вы ведь делите крышу с лучшим поэтом современности, и это до того льстит вашему самолюбию, что вы прощаете мне то, что я сплю с вашей женой. Но позвольте мне все-таки договорить с ней, - и вновь повернувшись к Лиле, сжал правую руку в кулак так сильно, что ногти оставили кровавые следы-полумесяцы на ладони. – Это моя боль. Не ваша, а только моя. Вам никогда ее не почувствовать, и вам дела до нее нет. Я не виню вас, - проговорил он, понижая голос, - но оставаться с вами я больше не могу. И прежде, чем кто-либо успел опомниться, он решительным шагом вышел из комнаты, накинул пальто, убедившись, что в кармане есть бумажник, но в дверях остановился. Какая-то часть его души надеялась, что Лиля бросится за ним, попытается остановить, будет умолять его остаться… но все же он прекрасно понимал, что все кончено. Покидая квартиру Бриков навсегда, он чувствовал совершенно неожиданное и в то же время долгожданное облегчение. Но, неторопливо шагая по вечерней Москве, он успел пожалеть о своем решении. Впервые в жизни он остался в полном одиночестве.