Одна боль на двоих

Голова была готова расколоться надвое от боли. К векам словно приложили раскалённые докрасна железные прутья. При попытке открыть крепко зажмуренные глаза перед ними начинали скакать пьяные чёртики, а комната кружилась в безумном вальсе. Тихо застонав, Сергей потянулся ослабевшей рукой к стакану с водой, предусмотрительно оставленному на прикроватной тумбочке: напивался Есенин далеко не в первый раз и знал, что по утрам ощущение такое, будто во рту успел сдохнуть и разложиться таракан, не понаслышке. Но руки тряслись так сильно, что большая часть содержимого стакана вылилась прямо на и без того мокрую от липкого пота рубашку. Сергей полежал ещё несколько минут, мечтая сейчас только о быстрой и безболезненной смерти, но осознав, что умереть ему сегодня не посчастливится, попытался принять сидячее положение. Его вырвало прямо на пол, и в голове промелькнула вялая мысль, что ему придётся это убирать. Сейчас он даже на отвращение был не способен. Посидев еще несколько минут, в оцепенении наблюдая за ползающим по стене жирным чёрным тараканом, Есенин поморщился от запаха рвоты и встал, хоть и с четвёртой попытки и сильно пошатнувшись. — Никогда больше не буду пить, - в который раз шептал он пересохшими губами очевидную ложь, придерживаясь за замызганную стенку и мелкими шажками двигаясь в сторону кухни. По старой привычке Сергей пытался вспомнить события предыдущей ночи. Получалось плохо. Он даже не помнил, как попал домой, но догадывался, что его приволок сюда и любезно уложил в кровать кто-то из собутыльников: сам он до такой степени надрался, что стоять на ногах к концу вечера (а может, уже к утру?) точно не мог. Все тело болело от свежих синяков и ушибов: вероятнее всего, он опять влез в драку, заранее понимая, что противник ему не по зубам. В голове действительно вертелся назойливый образ ободранного пьянчуги с гнилыми зубами, чей вид не понравился Сергею сразу после появления того в кабаке. Проходя мимо зеркала, Есенин взглянул было в него, но сразу отвёл взгляд: зрелище было не из приятных. В засаленном пиджаке и в мокрой рубашке не первой свежести, с посеревшей кожей и спутанными волосами, об истинном цвете которых, являвшемся одним из главных поводов для гордости у поэта, можно было догадаться далеко не с первой попытки, он больше походил на чахлое, замученное привидение, чем на блистательного озорного гуляку, образ которого он так тщательно создавал и так любил. Не без труда добравшись до кухни, поэт выпил-таки стакан воды, расплескав половину, и вспомнил, что со вчерашнего утра почти ничего не ел. При попытке приготовить себе кособокие бутерброды – блюдо, составлявшее большую часть рациона поэта, – нож соскочил и рассек Сергею палец, вызвав бы бурю эмоций и громогласных ругательств, если бы Есенину было не так тяжело говорить. Но когда сразу после этого грудь неожиданно обожгло так, будто на неё вылили кружку кипятка, он уже не смог сдержать нескольких крепких словечек, сразу забыв о пострадавшем пальце и бросившись проверять всё ещё горевшее место на предмет ожогов. Ничего, кроме нескольких старых ссадин, он не обнаружил и безразлично передернул плечами, сразу выкинув досадный инцидент из головы. Отказавшись от приготовления завтрака, как от заведомо провальной затеи, поэт стараясь унять дрожь в худых руках, зажёг спичку после череды неудачных попыток и закурил, стряхивая пепел от сигареты прямо на стол: пепельницы у него не водилось. Только после этого он перевязал истекающий кровью палец и переодел рубашку, окончательно пришедшую в негодность. Сергей Есенин любил выглядеть красиво. Попытался было сесть за стихи, но быстро передумал: сейчас он даже перо держать в руках был не в состоянии. На письменном столе лежал измятый листок, на котором были нацарапаны несколько строчек. Есенин не помнил, чтобы он их писал, но почерк явно принадлежал ему. Пробежавшись по ним глазами, Сергей скривился и порвал листок на две неравные части: стихи являли собой высшую степень безвкусицы, как и всегда, когда он писал в пьяном состоянии. А трезвым Есенин в последнее время бывал нечасто. Стихи имажиниста всё ещё публиковали, но делали это всё реже, по мере ужесточения цензуры и ухудшения состояния поэта. Ему не раз говорили, что он губит своё здоровье, гробит свой талант, разрушает собственную жизнь. Он внимательно слушал, участливо кивал, со всеми соглашался – и продолжал пить. В глубине души эти разговоры его забавляли. Сам Есенин понимал, что его жизнь была загублена уже давно: а алкоголь лишь помогал ему об этом забыть на время. Смысла в своей жизни и своём таланте он не видел, а долгие вечера, проведённые в кабаках в компании дешёвого пойла и не менее дешёвых женщин, дарили ему минуты безграничного счастья и свободы, ради которых он был готов ежедневно мучиться от болей во время жесточайшего похмелья. Но была и другая причина его образа жизни, в которой сам поэт попросту боялся себе признаться; причина, лишающая его сна и приводящая в ужас в редкие минуты просветления. В пьяном угаре, испытывая азарт во время случайной потасовки, или при удачных попытках соблазнить очередную девушку сомнительного поведения, он переставал так остро ощущать свою абсолютную никчёмность, хотя его неизбежно застигало осознание в моменты трезвости, которые он тут же вновь пытался заглушить алкоголем. Некогда довольно безобидная привычка, даже ставшая его визитной карточкой, приняла теперь поистине грандиозные масштабы, превратившись в порочный круг, выхода из которого не было. Есенин и не искал его. Когда боль несколько поутихла, Есенин неторопливо собрался, на этот раз долго и придирчиво разглядывая себя в зеркале, и вышел на улицу: пустая квартира давила на него своими обшарпанными стенами, затхлый воздух, пропахший старой плесенью и свежей рвотой, сдавливал грудь, не давая вдохнуть. Выйдя и ожидая увидеть по-утреннему пустые улицы, Сергей весьма удивился тому обстоятельству, что уже давно перевалило за полдень. Щурясь от яркого дневного света, он, неожиданно для себя, попал прямо в гущу толпы, безликой массой подхватившей его и потащившей неизвестно куда. Есенин не сопротивлялся: если поначалу он планировал зайти в парк, полюбоваться островком горячо любимой им природы посреди шумного города и немного освежить голову, то сейчас, среди этих безразличным ему и безразличным к нему людей, ему было все равно, куда идти. Поэт еще долго бесцельно шатался по улицам, разглядывал вывески и лица прохожих, погруженный в свои мысли, с каждым шагом становившимися все более тяжелыми, и опомнился лишь, оказавшись у входа в до боли знакомое заведение, куда ноги принесли его почти помимо его воли. Только тогда он замер, остановившись, будто в нерешительности. Но тут голова взорвалась новой вспышкой боли, и он, уже не колеблясь, решительно вошёл в темный, насквозь провонявший пойлом, мочой и рвотой кабак. Думать сегодня больше не хотелось.