Одна боль на двоих

Слишком большой глоток пойла колючим комом оцарапал горло, оставив после себя жжение и мерзкий привкус во рту. Есенин поморщился, поспешно утер не к месту выступившие на глазах слезы и жестом подозвал лакея, требуя налить себе еще водки. После этого окружающий мир вновь перестал для него существовать. До ушей Сергея иногда доносились обрывки разговоров, в затуманившиеся глаза бил свет ресторанных свечей, но из глубокой задумчивости поэта не могли выдернуть бешено пробегающие мимо его столика официанты, иногда неосторожно его задевавшие. Его это не волновало, как и то, что окружающие уже беспокойно оглядывались на него, глушащего одну стопку водки за другой и неотрывно глядящего широко распахнутыми глазами в пустоту. Он отдал бы все, чтобы видеть сейчас хоть что-то из этого, но не мог. Есенина все глубже затягивал в себя липкий омут воспоминаний, спасения от которого сейчас он не мог найти даже в алкоголе. События прошлого вечера калейдоскопом вертелись перед глазами, в голове всплывали непрошеные картинки, будто клеймом отпечатавшиеся в памяти. {Резкий и грубый толчок стулом под колени. Приходится сесть. Сразу – слепящий, отвратительно яркий белесый свет лампы в лицо. Глазам больно, но рукой прикрыть не дают. Вынужден щуриться. Темная фигура по ту сторону лампы, и голос, от которого по коже побежали мурашки} Зажмурившись, Сергей залпом опрокинул рюмку и с громким стуком опустил ее на стол. В этот раз он даже не поморщился – выпить он успел прилично. Он поднял мутный взгляд на расторопного официанта, подбежавшего с графином, зачем-то потянулся к нему и в следующую секунду в оцепенении глядел, как пустая рюмка летит на пол. Летела она, казалось бесконечно. На короткое, и в то же время длящееся вечность мгновение он оказался прикован к ней взглядом, впал в тяжелое забытье, наблюдая за тем, как свет пускает свои ослепляющие блики в гранях этой рюмки, вертящейся в воздухе, как обезумевший волчок. Опомнился Есенин только через несколько минут, по-прежнему сидя за столом перед оставленным на нем полупустым графином, в удивлении разглядывая собственную окровавленную ладонь. Рука дрожала. Увидев испуганного лакея, все еще торчавшего рядом, Есенин рассеянным движением отослал его прочь и лишь тогда вспомнил, как порезал руку, бросившись подбирать осколки. Боль отрезвляла и возвращала память. {Удар в нос. Больно, но хруста не слышно. Не сломан. Теплая кровь стекает по подбородку, оставляет на губах металлический привкус. Вопрос. Следующий удар – под дых. Мир на мгновение из белого становится красным. С побелевших губ срывается хрип. Вопрос. Ответ прежний. Удар. Ответ прежний.} По лицу скользнула и тут же исчезла блеклая тень улыбки. В памяти на короткое время всплыл образ Маяковского, но Сергей его сразу отогнал. Ему не хотелось представлять себе его укоризненный взгляд, заставлявший его чувствовать себя последней сволочью. В первую очередь потому, что он знал, что это правда. Водка спасала от мыслей, лишая способности думать, но воспоминания не уходили. Напротив, они наваливались скопом, тесня и толкая друг друга, крича наперебой; они вертелись по кругу, как заевшая пластинка граммофона, так, что казалось – еще немного, и голова разлетится вдребезги, как та упавшая рюмка. Теперь перед глазами Сергея стояло другое лицо, не Владимира, но боли оно причиняло даже больше. Есенин закрыл собственное лицо руками, но образ становился только ярче, и вот он уже слышал его тихий смех, видел, как сверкают его большие серые глаза, как развеваются на ветру черные крупные локоны. Из груди вырвался негромкий стон, больше похожий на рыдание. На глазах уже закипали слезы. Сергей поспешно осушил очередную рюмку и вытер слезы краем рукава. Сил сопротивляться не осталось, и воспоминания захлестнули его с головой. {-- Вам знаком этот человек? Тычут в лицо фотокарточку. Мутная, но видно хорошо. По изменившемуся лицу понимают – знаком. Страшно. Голос надломленный, трещит, как горящее лампадное масло. -- Я… э-это мой дру… приятель. А вам какое… -- Молчать. Вопросы здесь задаю я. Кричит. Из- за лампы не разглядеть лица. Видно только, что у него усы и мелкие, сидящие глубоко в черепе, злые глаза. Наклоняется ближе. Отстраниться не получается: тот, что стоит за спиной, держит крепко.} Дмитрию Савицкому было всего 23 года, когда с ним познакомился Есенин. Интеллигент, недавно окончивший учебу и приехавший из Петербурга, днем он писал статьи в какую-то газетенку, а по вечерам выступал со своими стихами и кутил. Картежник, мот и безобидный повеса, он умел расположить к себе абсолютно любого. Исключением не оказался и Есенин. Он и сам не мог понять, что так зацепило его в этом юноше. Он не был чрезвычайно хорош собой, но взгляд притягивал. Высокий, сутуловатый, с вечной, как приклеенной, улыбкой на губах. Он был темпераментен, вспыльчив и упрям, но при этом – доверчив и наивен, как ребенок. В его глазах всегда горел лихорадочный, живой огонь, который и нравился в нем окружающим. Вся его фигура напоминала тонкую свечу с венчающим ее пламенем у него в глазах. Но свечи имеют свойство быстро сгорать. {Новый удар – новая вспышка боли. Разбили губу. Глаза слезятся от света и боли. Стыдно. Резкий голос. Вопрос тот же. -- Что вам известно о тайном обществе заговорщиков, членом которого являлся Дмитрий Андреевич Савицкий? -- Да сказал я вам уже, что я знать не знаю ни о каком обществе! Чего вы привязались ко мне? Голос хриплый, язык не слушается. Удар в лицо.} С Савицким Есенин познакомился около полугода назад, на тех же литературных вечерах, закрепив знакомство походом в кабак. Подружись они сразу и крепко, хоть и виделись не слишком часто. И сейчас, сидя за угловым столиком в подчистую забитом ресторане, Сергей кривил губы в горькой усмешке, вспоминая, каждый их совместный кутеж, каждую пьяную драку, каждый раз, когда они изливали друг другу душу. Он захлебывался собственными слезами, в тщетных попытках их сдержать. Но они все равно закипали и глазах и свободно струились по щекам, обжигая кожу и бередя душу. Дима был хорошим человеком. Но язык за зубами держать не умел. {Ударам потерян счет. Перед глазами стоит мутная кровавая пелена. Лампу отводят от лица. Мир проваливается во тьму на мгновение. Голова кружится, но удается разглядеть лицо чекиста. Полное, одутловатое. Мелкие глазки выпучены от гнева. Над губой неуместно топорщатся мокрые от пота усы. Клонится все ближе и ближе. В нос бьет мерзкий гнилостный запах из его рта. Тошнит. - Чего вы от меня хотите? Я сказал все, что знаю, что вам еще нужно? Шепотом. На большее сил не осталось, хотя хочется кричать. Удар под дых. Усатый приближается сильнее. Плюет в лицо. Скалит желтые подгнивающие зубы. Шипит, еле размыкая жирные губы, весь трясется от ярости. - Молчать! Ты не такой идиот, каким прикидываешься, и прекрасно понимаешь, что тебя, гниду, достанем в любом случае. А заодно и дружка твоего прихватим, можешь не сомневаться. Поэтому повторяю: какое отношение ты имеешь к контрреволюционной организации, членом которой был Савицкий? Отвечай, сука! Опять удар. Голова мотнулась из стороны в сторону, как у куклы. В ушах звенит. Ответ тот же.} Сергея отпустили. На него не было никаких доказательств, и вся надежда чекистов была на то, что он сам признается хоть в чем-то. Однако запугивания не сработали, а о Савицком Есенин действительно рассказал все, что знал. И облегчения теперь это не приносило. Диму расстреляли. Об этом меньше двух часов назад Есенину сообщила Бениславская. Ее слова до сих пор стояли в ушах, мерно повторяясь и прокручиваясь, как удары в колокол. И сколько бы Сергей сегодня не выпил, перестать думать об этом он не мог. Савицкого расстреляли сегодня. Из-за него. Ради него. Им не было дела до молодого журналиста, все это учинялось только для того, чтобы добраться до Есенина. И от бесконечного осознания своей вины ему становилось хуже. Но было еще что-то, кроме угрызений совести, мучившее его, раздирающее сознание в клочья и исторгающее из грудной клетки глухие всхлипы. Сергею было страшно, вероятно, впервые в жизни. И этот липкий, разливающийся по всему телу ужас не желал топиться в алкоголе, несмотря на все усилия. К Есенину осторожно приблизился официант, с опаской поглядывая на опустевший графин. Сергей его понял. Скандалить сейчас не хотелось. Потребовав счет, поэт встал и, шатаясь, двинулся к выходу. До дома он не дошел: по пути встретил знакомых, с которыми и провел остаток ночи. Воспоминания о ней сохранились обрывочные: вот он залез на барную стойку в каком-то смрадном притоне, откуда зачитывал свои стихи; вот он гонится за чьей-то повозкой, бессвязно крича что-то вслед и заливаясь истерическим хохотом; вот его под руки выводят из очередного кабака после небольшой потасовки; вот на его коленях сидит продажная девка, чье лицо едва различимо сквозь клубы дыма, но чьи достоинства Есенин мог оценить, и не гладя на нее. Остаток ночи он провел в дешевом, пропахшем табаком и сыростью номере отеля с этой женщиной, которая была так хороша, что ему даже удалось забыть про Савицкого. Почти.