Одна боль на двоих

Владимир не помнил, как он вышел из зала, как пулей преодолел лестницу и вылетел в холл, на ходу чуть не врезавшись в тяжелую дубовую дверь. Необъяснимая, совершенно необоснованная и иррациональная ярость ослепляла и затуманивала разум. В чувство Маяковского привела отрезвляющая прохлада вечера, ударившая его в лицо, как только он оказался на улице. Обведя полубезумным взглядом пустой проспект, уже тонущий в сумерках, поэт тяжело облокотился о стену, обхватив руками все еще гудящую голову. Вспышка гнева кончилась так же неожиданно, как началась. На смену ей пришло чувство смертельной усталости и внутренней пустоты. Судорожно выдохнув, Владимир спрятал лицо в ладони на минуту, потер виски и, резко оторвавшись от стены, направился в сторону дома, на ходу доставая сигарету. Как он ни старался, ему не удалось унять дрожь в пальцах, поэтому зажечь спичку и закурить получилось лишь с шестой попытки. Глубоко и с наслаждением затянувшись, футурист почувствовал, как сигаретный дым проникает в легкие, увеличил темп и впервые за вечер позволил себе расслабиться. Мысли поэта, хотел он того или нет, неуклонно возвращались к его в высшей мере странному поведению на сегодняшнем вечере и к позорному, совершенно ненужному бегству. Владимир скривился, как от зубной боли. Чем больше он об этом думал, тем более нелепой казалась ему сложившаяся ситуация. Последняя неделя оказалась самым настоящим благословлением для Владимира. После той самой треклятой ночи его ни разу не беспокоили головные боли и уже ставшие привычными ушибы, и поэту даже почти удалось себя убедить, что происшествие с Есениным – не более, чем досадное недоразумение. Невозможно было поверить в то, что из всех живущих на планете Земля связала его - Владимира Маяковского, первого певца революции, «поэта города» - именно с этим балалаечником, с деревенщиной, которого Владимир даже всерьез никогда не воспринимал. Это было бы абсурдом, и поэт в это искренне верил. Но сегодняшняя встреча окончательно разрушила хрупкие надежды поэта и развеяла его сомнения. Но далеко Владимиру уйти не удалось. Из глубокой задумчивости его выдернули торопливые приближающиеся шаги за спиной и громкий оклик: - Маяковский! Да постойте вы! Владимир испытал очередной прилив раздражения, догадываясь, кто именно его пытается догнать. Его первым порывом было ускорить шаг, добежать до дома и никогда больше оттуда не выходить, только бы не видеть больше это ненавистное лицо. Но он знал, что эта унизительная капитуляция его не спасет. Его уже ничто не спасет. Он сжал кулаки и досадливо поморщился, но ход замедлил, позволяя бегущему нагнать себя, мысленно пытаясь успокоиться перед неизбежным тяжелым разговором. Услышав топот прямо позади себя, Владимир остановился, прикрыл глаза, только для того, чтобы в следующее мгновение заглянуть в небесно-голубые глаза запыхавшегося Есенина, перегородившего футуристу дорогу. Растрепанный, раскрасневшийся от бега, рядом с Маяковским, который был выше его на голову, он представлял собой весьма забавное зрелище, но Владимиру было не до смеха. Он пристально изучал лицо Сергея, пока тот, не затягивая неловкую паузу, не выпалил: - Скажите уже, черт возьми, что происходит? - Добрый вечер, Есенин. Я тоже рад вас видеть, - Владимир постарался усмехнуться как можно язвительнее, - я ценю в вас вашу непосредственность и простодушие, но не могли бы вы быть поконкретнее? О чем вы? - Вы прекрасно знаете, о чем я. Маяковский насмешливо приподнял брови, но в глазах, казавшихся черными в сумерках, не было и тени улыбки. - Как видите, не знаю. Не потрудитесь меня просветить? Сергей раздраженно фыркнул, глядя на Владимира исподлобья. - Ах не знаете? Весь вечер вы пытаетесь прожечь во мне дыру взглядом, в том числе во время моего выступления, при этом игнорируете меня, потом смотрите на меня, упавшего, как... как разъярённый индюк, и… - Простите, как кто? – не удержался от удивленного смешка футурист. - Как злобный, разъяренный индюк, который только и думает о том, как бы половчее мне глаз выклевать! – ничуть не смутился Есенин. – Затем вы вдруг уходите, даже не выступив, и несетесь по улице, как чертов поезд. Я еле вас догнал! - Это мой обычный темп. Я никуда не спешу. - Да при чем тут это! Лучше объясните, за что вы на меня злитесь? Ведь я же вижу, что злитесь, не отрицайте! Маяковский не ответил. Он смерил имажиниста таким же странным взглядом, как в зале, бросил почти догоревшую сигарету на мостовую, тут же зажег новую, затянулся и, уже не глядя на Сергея, двинулся вперед, вынуждая того пойти за ним. Владимир действительно шел в привычной для себя манере, но для Сергея попытки подстроиться под его широкий шаг оказались тем еще испытанием. Он упрямо семенил за футуристом, иногда вынужденный переходить на бег, но притормозить не просил – не позволяла гордость. В глубине души Владимир тихо злорадствовал и радовался, что, хотя бы в этом является хозяином ситуации, но делал вид, что не замечает мучений Есенина. Некоторое время они провели в молчании, но потом Сергей не выдержал: - Владимир, я все еще жду ответа. - Я вам не Владимир, а товарищ Маяковский, - ощетинился футурист, зажав в зубах сигарету. - Какая разница? Скажите наконец, что происходит? Маяковский поджал губы и отвернулся, немного ускорив шаг. - Ничего. Все в порядке. Идите домой, товарищ Есенин. Сергей, последние несколько метров вынужденный бежать трусцой, чтобы успевать за Владимиром, не выдержав, дернул его за рукав, вынуждая остановиться, и попытался заглянуть поэту в глаза, но тот упорно отводил взгляд. В движения футуриста вернулась прежняя нервозность, а в глазах появилось испуганное, почти затравленное выражение. Сергей нахмурился. - Это из-за того вечера, да? Когда вы вместе с Толей забирали меня из кабака? – Маяковский вздрогнул, и от внимания Есенина это не укрылось. – Точно из-за него. Поймите, я был пьян, и даже не помню, что вы там были. Мне только Толик рассказывал. Что такого я вам сказал? Если я вас чем-то обидел, скажите уже! Или я вас пытать должен, чтобы вы признались? Владимир, до этого преувеличенно внимательно разглядывавший дрожащий огонек на кончике своей сигареты, зажатой между трясущимися пальцами, наконец поднял взгляд, в котором читалось чуть ли не отчаяние, и твердо посмотрел в глаза Сергея. «Сегодня небо было точно такого же цвета, как его глаза», - мелькнула неожиданная мысль, но футурист тут же ее отбросил. Он выдохнул сквозь стиснутые зубы и произнес непривычно тихим голосом: - Вы ничего не сделали и никоим образом меня не обидели, Есенин. - Тогда почему злитесь? - Я не злюсь на вас. Вы ни в чем не виноваты, - с каждым слогом голос Владимира становился все глуше и тише. - Тогда что происходит? Вы что-то от меня скрываете, я ж вижу, что скрываете, и рассказать хотите, но боитесь. - С чего вы взяли, что хочу? - Иначе вы бы не стояли сейчас передо мной. Маяковский усмехнулся, но улыбка вышла жуткой. Владимир это понял по тому, как напрягся и чуть не отшатнулся от него Есенин, в чьих глазах на мгновение промелькнул испуг. Собравшись с силами, футурист процедил: - В тот вечер действительно кое-что случилось. И, вы правы, это связано с вами, и в этом причина моего… беспокойства. - Так говорите же, что вы все волынку тянете! В отличии от Маяковского, Сергей голоса не понижал, и он гулко отдавался эхом от стен домов, успевших окончательно погрузиться в темноту и освещаемых светом единственного фонаря, под которым и остановились поэты. Владимир затянулся, выпустил дым тонкой струйкой и заговорил, по-прежнему тихо, медленно, будто бы стараясь отсрочить неизбежное. - В ту ночь, когда вы… напились в стельку, я пытался привести вас чувство. Как только вытащил из кабака. Неужели вы совсем не помните? Нет? Что ж, - Владимир устало потер переносицу, тщетно пытаясь подобрать слова, - вы были пьяны, как я уже сказал, и я встрянул вас пару раз, чтобы вы пришли в себя, но и это не помогло. Тогда я… дал вам пощечину, и… Тут Маяковский запнулся и его прервал Сергей: - Пощечину? Да, припоминаю что-то такое. Погодите, - он вдруг рассмеялся, - неужели вы так переживали все это время из-за простой пощечины? - Да, именно из-за пощечины! Из-за пощечины, но вы заблуждаетесь, говоря, что она была простой! – Маяковский повысил голос, наклонившись и стоя вплотную к Есенину. Он немного помолчал, набираясь смелости, и наконец выговорил: - Я почувствовал эту пощечину. В этом все дело. - Вы… что? – спросил недоумевающий Есенин. Маяковский, которого уже била мелкая дрожь, издал истеричный смешок, но сразу снова посерьезнел. Он приблизил свое лицо к лицу Сергея, выдохнул дым, так, что Сергей поморщился от ударившего в нос запаха, и заговорил, теперь торопливо выплевывая слова, громко, взволнованно: - Я вашу боль почувствовал. Ударил вас, и сразу же этот удар на себе ощутил. Довольны?! – вдруг ощерился он, глядя в расшившиеся глаза Есенина. – Рады? Теперь знаете, что произошло, теперь вам легче? Ах, не верите! По глазам вижу, что не верите, да и с чего бы вам мне верить? Вам нужны доказательства, верно? А, впрочем, разве стал бы я врать о таком? Для чего мне это? Но как хотите, мне совсем не трудно. Тут Владимир демонстративно поднял правую руку и со всей силы впился ногтями в ладонь, так, что на ней проступили четыре тонких окровавленных полумесяца. Сергей судорожно ахнул и схватился за руку, в исступлении переводя взгляд с собственной ладони на Владимира. Маяковский давал ему время на осознание, сам пытаясь собрать крупицы самообладания. Он хотел бы донести все в более мягкой форме, особенно видя то, как страх постепенно наполнял глаза Есенина. Он чувствовал, как у имажиниста участилось дыхание, видел, даже в свете фонаря, как бледность заливает его щеки. «Слишком близко» - промелькнула мысль на задворках сознания. Владимир вдруг смешался и отступил от Сергея на шаг. Последний, наконец, обрел дар речи и огласил ночную улицу чередой таких витиеватых ругательств, что даже Владимир подивился, но мысленно выразил полное согласие со сказанным. Несколько минут они молча смотрели друг на друга, застыв в странной и неуместной неловкости. Наконец, Сергей прервал затянувшуюся паузу робко спросив: - Но ведь… это же ничего не значит, верно? Я к тому, - продолжил он, заметив вопросительный взгляд Маяковского, - что мы всего лишь чувствуем боль друг друга. И все. Это… это ведь не так важно. - Да, пожалуй, вы правы, - согласился футурист, ощущая непонятную тяжесть на сердце. - Поэтому сейчас мы просто разойдемся и забудем про это, хорошо? И просто… будем жить как раньше. Будто ничего не было. Владимир вгляделся в лицо Сергея, осознавая, что «как раньше» уже никогда не будет. Они разошлись молча, не попрощавшись друг с другом. Ни один из двоих не отправился к себе домой. Маяковский еще долго бесцельно бродил по пустым изогнутым улицам, вернувшись в свою квартиру лишь с рассветом, а Есенин, судя по нескольким ушибам, которые ощущал Владимир, провел всю ночь в кабаке. Утро Владимира началось с головной боли.