Глупые метафоры

Когда солнце светит очень ярко, просыпаются тени, силуэты, в полной мере повторяющие очертания всего, что тебя окружает. И часто, если становится слишком жарко, ты прячешься в этой тени, чтобы солнце тебя не слепило, не обжигало. Не грело. Плевать, что остальные продолжают веселиться где-то там под токсичным ультрафиолетом, не заботясь о тепловом ударе и раке кожи.   Тень — привычное дело. Прохлада, уединение, за исключением разве что мурашек на плечах вместо чьих-то рук. Они всё рационализируют. В тени хорошо видно, что там за её границей, на ослеплённом яркими лучами газоне. Гермионе кажется, что трибуна, на которой она сидит, сейчас похожа на солнечные часы, указывающие своей башней-стрелкой куда-то на квиддичное поле. Тень удачно скрывает слишком яркий свет за её спиной и деревом постройки, давая возможность почитать. Эта самая возможность отходит на задний план, потому что там, прямо под солнцем, кое-кто играет в квиддич.   Сощурившись, гриффиндорка может видеть Малфоя, выслеживающего снитч. Его форма блестит изумрудной крошкой, волосы — плавленым серебром. Наверное, если представлять Драко ювелирным изделием, он был бы зажимом для купюр. Ах да, в магическом мире не водятся бумажные деньги. Тогда ножом для бумаги. Чтобы вскрывать важные письма, такие, в которых Гринготтс сообщает о начислении процентов на очередной вклад, заставляя Малфоя закатить глаза и кинуть надменный взгляд на почтового филина, принёсшего весть, снисходительно помотать своей дурацкой аристократической головой и всё же нехотя дать птице лакомство, в следующую же секунду избавляясь от бесполезного куска пергамента.   Гермионе никогда не было дела до драгоценностей. Иногда родственники дарили ей какие-то украшения, но те так и оставались пылиться в ящиках комода. От них не было никакой пользы, все эти побрякушки часто цеплялись за одежду или за волосы и были абсолютно непрактичными. Одни минусы, пустая трата денег. Что ещё Гермиона считала непрактичным? Трату своего времени на это. Годрик. Зачем она здесь? Что она делает? Особенно на тренировке по квиддичу? Даже её лучшие друзья не удостаивались такой чести. Она фыркает, и снова утыкается взглядом в книгу. Пытается представлять как переписывала бы эту невероятно скучную, душную речь какого-то возомнившего себя экспертом в Нумерологии волшебника собственным почерком в аккуратный конспект, чтобы в голове хоть что-то откладывалось. В очередной раз клацает зубами, когда мысли убегают не в ту сторону.   Гермиона вдруг искренне ненавидит своё сознание за все эти мысли, своё тело за эти действия. За желание снова найти его на поле. Ненавидит сетчатки своих глаз за их упрямое стремление поймать образ Малфоя и забрать себе. Ненавидит свои зрительные нервы, что слишком быстро передают в её мозг картинку того, как Драко тянется за снитчем, хватая со всей силой и ловкостью, крепко сжимает черенок метлы, когда её взгляд находит его. Потому что Гермиона не может запретить себе смотреть, не может оторваться. Она слишком долго задерживает глаза на его напряжённых руках. Почему-почему-почему. Её раздражает потеря контроля, потеря концентрации. Почему ею управляют чувства? Почему ею управляет чёртов Малфой? Это нечестно. Она принадлежит только себе. По всем законам логики это всё не имеет смысла. Она почти встаёт со скамьи, чтобы вернуться в замок. Но Гермиона не робот. Сколько бы самодисциплины и гордости в ней ни было, она чувствует стук своего сердца, так типично ускоряющего свой ритм, когда он ловит её взгляд следом за снитчем. Подмигивает. И она закатывает глаза, сдаваясь глупому органу. Садится ровнее и вздыхает. В конце тренировки он подлетает к трибуне её факультета. Она захлопывает обложку своего скучного алиби, откладывает то в сторону, смотрит на него, будто только сейчас обращая внимание, чуть сощурившегося из-за добравшихся до лица лучей за её спиной и криво улыбающегося. Малфой не умеет по-другому. — Ну что, Грейнджер? Поздравишь меня? — хмыкает Драко, подбрасывая крылатый шарик в воздух. Золото на миг ослепляет её, отражая всё то же самое солнце. — Это просто тренировка, — ответный хмык, Гермиона слегка качает головой. — Когда выиграешь настоящий матч, тогда и поздравлю. Малфой сжимает губы. — Я поймал его для тебя, — в тоне есть обвинение, но он смотрит так пристально, что Гермиона не сомневается. Это тоже тренировка. Просто игра изменилась. — Так мило с твоей стороны, — подначивает она, игриво пожимая плечами. — Хочешь сказать, я зря старался? — Хм-м, — тянет Гермиона, постукивая пальцем по подбородку. — Десять очков Слизерину? Малфой фыркает, на миг отворачиваясь. Снова переводит на неё взгляд, опускает его чуть ниже. Она знает, куда он смотрит. Но он не прекращает, и Гермиона всё же выдыхает, чуть краснея. — Ты просто невыносим, — говорит она, проглатывая смущение. — Ты легко отделаешься, — замечает он, невозмутимо поправляя перчатку. — Для победы на настоящем матче мне будет нужна мотивация посущественнее. Её брови невольно приподнимаются от такой наглости, язык касается нёба с характерным звуком. Гермиона толкает его в грудь, но в последний момент хватается за ткань формы, и притягивает к себе, чтобы поцеловать. — Доволен? — спрашивает, отстранившись. Кажется, в этой игре нет правил. Но метлы всё ещё играют ключевую роль. Он перетягивает её на себя, крепко сжимает за талию, и, перехватив покрепче черенок, пикирует вниз. Гермиона кричит и несильно бьёт его по плечам, пока лучи оставляют на ней свои невидимые следы. На коже — теплом, в глазах — белыми пятнами, под кожей — витамином D. Чтобы жить, ей нужно иногда находиться на солнце, позволяя собственному организму вырабатывать такие необходимые органические соединения. Чтобы быть здоровой, конечно.