тише едешь (может прахом не станешь)

когда санеми вжимался носом в прах, когда тот оседал в его волосах и крови, оседал на коже, он не думал. он лишь выл, проклинал всех богов и демонов, ненавидел весь мир. он вжимал чужую одежду и пепел в себя, не беспокоясь о ранах, не беспокоясь о том, что под распоротыми швами и новыми ранами готовы вывалиться внутренности, не беспокоясь совершенно ни о чём. осознание приходит позже, когда под кожей, словно узор, складывается непонятная грязь. сначала санеми думает, что это грязь, после до него доходит, ч т о это. он вцепляется пальцами в собственное горло, издаёт звук, долгий, злой и тоскливый. он раздирает кожу в этих местах до мяса, но после осознаёт, воет вновь, захлёбываясь собственными соплями и слюнями и извиняясь в пустоту. со смерти геньи прошло ровно два месяца. этого времени более чем, чтобы оправиться для охотников от ран телесных, но недостаточно, чтобы хоть как-то восстановить боль и пустоту. санеми бьётся лбом в пол, сжимает одежду геньи: уже начинающую задубевать, всё ещё пахнущая им, всё ещё как наказание, как напоминание, почему он, блядь, всё ещё здесь. он пытается к одежде, что вся пеплом с кровью покрыта, куски собранные с себя прикрепить, а после смотрит в те места и узор словно выжжен не под кожей, а в самих мышцах и костях. ёбанное помешательство. санеми хочет пихнуть себе в глотку обрез. /чтобы на раз-два-три и/ санеми хочет избавиться от этого дерьма в себе, но в то же время не может. узор этот — остатки геньи. въелся под кожу, похоронен не в могиле, а в его коже, в его органах. санеми и дышать-то теперь страшно. что если исчезнет? что если? если-если-если. санеми с усилием трёт лицо ладонями, пачкается в пыли и прахе, вдыхает знакомый запах. в голову никак не возьмёт, что остатки последнего теперь в нём самом, струятся по рёбрам, по бёдрам, по позвоночнику, по рукам. оказываются везде, где хотят, обхватывают всего его, хоронят в своих тёплых объятиях. санеми легко вспомнить, какой пепел был тёплый и пульсирующий, когда генья рассыпался. легко вспомнить, каким тёплым был сам генья. он утыкается лицом в одежду, рукой одной сжимая свою одежду в области сердца, а вторую устраивая внутри одежы. там, где праха этого больше. санеми хочет искромсать себя всего и остатки эти всыпать в каждую рану. хочет самолично стать могилой. тело санеми не храм, а кладбище. и это веселит настолько сильно, что он задыхается своим смехом и воем. санеми улыбается и выдыхает. санеми шинадзугава — непризнанная могила для геньи шинадзугавы. поищи шутку смешнее. что за ублюдочная жизнь.