Избранный светом. Сердце мира

Ныне теперь,

Если ты мне дверь,

Я тебе стану ключом.

Мельница «Апельсиновая баллада»

Свет болезненно резал глаза, заполнял собой всё. Даже заслонившись рукой, от него не удалось избавиться. Он будто светил откуда-то изнутри меня. Словно собственные глаза сияли золотом, и я весь состоял из этого золотого света. Я отшатнулся назад и тут же налетел на кого-то. — Осторожнее! — возмутился этот кто-то. — Смотреть же надо! Смотреть у меня как раз таки не получалось. Перед глазами всё расплывалось. Я не глядя извинился куда-то в сторону голоса и, спохватившись, затолкал себя в вагон. Объявили следующую станцию, но я не расслышал. Вообще с трудом понимал, кто я и где. Голова почему-то кружилась, ноги подкашивались. Я прижался спиной к двери, той самой, которая с наклейкой «не прислоняться». Но разобрать надпись сейчас всё равно не получалось, словно она была написала на чужом языке, а значит, не могла меня остановить. Я думал только о том, как бы доползти до дома. Вспомнить бы на какой станции выходить. На какую маршрутку садиться потом. Где я вообще живу? Куда я вообще живу? В какую сторону? Мне казалось, что в неправильную. Надо было срочно разворачиваться. Срочно жить обратно. Я там что-то оставил. Что-то очень важное. Вспомнить бы ещё что и где. — С вами всё хорошо? — спросил вдруг взволнованный женский голос. — Всё нормально, — ответил я, даже не задумавшись. Потому что «нормально» и «хорошо» это очень разные понятия. — Ну ладно, — неуверенно сказала девушка, но ещё какое-то время я чувствовал на себе её изучающий взгляд. А потом была её станция, и она вышла. Я зачем-то посмотрел ей вслед и понял, что со спины она мне кого-то напоминает. Её чёрные, сплетённые в косу волосы, казались мне знакомыми. Даже захотелось закричать: «Постойте! Вот так постойте ещё пару минут, и я точно кого-то важного для себя вспомню». Но я, конечно, не закричал. Как добрался домой, не помню. Последняя связная мысль посетила меня тогда, когда я расплачивался картой в маршрутке. Вспомнил, что на карте была последняя сотка. Подумал, что нужно было потратить её как-то получше. Когда добрался до дома, понял и ещё одну вещь — на улице лил дождь. Холодный осенний. И пока я шёл от остановки, успел промокнуть до нитки. Но мне было настолько плевать, что я упал на кровать, даже не раздевшись. Хотел скинуть хотя бы толстовку, но понял, что её почему-то нет. Можно было бы хоть одеялом накрыться, чтобы не так трясло, но я заснул раньше, чем успел до него дотянуться. Через несколько часов меня разбудило настойчивое гудение телефона. Голова гудела не меньше, я будто и вовсе не спал. На дисплее высвечивалось «Эли». — Ты почему трубку не берёшь? Я тебе раз двадцать позвонила? — раздался взволнованный голос Элины. Я глянул на уведомления. — Двадцать три. И ещё тридцать пять сообщений. Что-то случилось? — сонно спросил я. — Ты случился на мою голову, — раздражённо ответила она. — Мы когда расходились, ты какой-то очень странный был, вот я и решила проверить, как ты. А ты ни на сообщения не отвечаешь, ни трубку не берёшь. Я забеспокоилась. Не знаю, почему так сильно. Вдруг очень страшно за тебя стало. Элина была из того типа людей, у которых гиперответственность — одно из определяющих качеств характера. Поэтому её и выбрали старостой нашей группы. Но ещё хуже — эта гиперответственность в ней сочеталась с бесконечным сочувствием ко всему живому, а иногда и неживому (как она смотрела на неотреставрированные дома — стоило видеть). — Я просто спал, — ответил я, прикрывая глаза. Сонливость накатывала волнами. Даже говорить было трудно. Я едва мог разбирать слова, которые произносит Элина, будто она говорила на плохо знакомом мне языке. — Дей? — Что? — я вздрогнул, словно меня ударили. — Как ты меня назвала? — По имени… — немного удивлённо ответила Элина. — Вроде всегда тебя так называла. Странно, но мне показалось, будто она произнесла какое-то другое имя. Тоже моё, но другое. Хотя я едва его разобрал. В голове всё мешалось и путалось. — Голос у тебя совсем больной. Ты температуру не мерил? — У меня даже градусника нет. — Я поудобнее устроился на диване, прикрывая глаза. Вспомнил, что хотел дотянуться до одеяла. Снова не дотянулся. — Ты ещё здесь? Слышишь меня ещё? Эй!

***

В следующий раз я проснулся оттого, что мою дверь настойчиво пинали. Дверь железная, поэтому звук был похлеще, чем от барабанной установки. Каким-то невероятным усилием воли я заставил себя оторваться от дивана. Цепляясь за стены, дополз до двери и с трудом открыл. На пороге стояла Элина. — Я думала, ты умер! «Я тоже», — чуть не ответил я. Элина, которая едва доставала мне до плеча, поднырнула под мою руку и оказалась в квартире. Критично оглядела крохотную старую однушку сквозь линзы круглых очков, а потом не менее критично оглядела меня и спросила: — С одеждой-то у тебя что? — Она промокла, — ответил я, — и высохла на мне. — Господи, блин, боже, — выдохнула Элина, — вали и переоденься. Я обречённо вздохнул, дополз до шкафа, выгреб оттуда какие-то вещи и потащился с ними в ванную. Всё под жалостливым взглядом Элины, которой явно хотелось водить меня под руку. — Не смотри на меня так, с твоим ростом я могу использовать тебя разве что как костыль. В меня кинули моей же тапочкой. Но я успел закрыть дверь раньше. Переодеваясь, я краем глаза поймал своё отражение в небольшом зеркале и замер. Заметил на боку бледный, но довольно большой рваный шрам. Я заворожённо провёл пальцами по коже. Откуда это у меня? Я был уверен, что никогда не получал подобных ран. Но не берутся же шрамы из воздуха? — Ты там снова уснул, что ли? Я быстро натянул футболку и отпер дверь. Подумаю над этим потом. На свежую голову. — Выглядишь всё равно ужасно, — сказала Элина. Сразу понятно, что мы были лучшими друзьями. Потом она приподнялась на носочки, приложив руку к моему лбу. Выражение её лица тут же изменилось. — Ты же горишь весь! А ну быстро ложись! — Вообще-то, ты сама меня подняла, — заметил я, но один взгляд Элины отбил у меня всё желание возражать. Потом она сунула мне градусник. Я прикрыл глаза всего на пару минут. А когда открыл, количество людей в моей квартире снова увеличилось. Места стало ощутимо не хватать. — У тебя температура под сорок, я скорую вызвала, — затараторила Элина. — А, ясно, — безразлично ответил я, собираясь снова вырубиться нафиг.  Теперь я — не моя зона ответственности. Пусть там сами разбираются.

***

Разобрались. В итоге я провалялся в больнице неделю. Большую часть в каком-то полубреду-полусне. Мне снилось что-то неясное. Города, которые я не видел раньше. Но мне казалось, что я ходил по их улицам, мощёным серым и белым камнем. Мне снился тёмный лес с чёрными древесными стволами, сраставшимися кронами и закрывавшими небо. Штормящее море и качающаяся палуба мачтового корабля. Галечный пляж. Мне снились серые клыкастые тени, и тогда я просыпался вздрагивая. Потом ещё долго лежал, вглядываясь в темноту, вслушиваясь в то, как, болезненно замирая, бьётся сердце. Мне всё казалось, что оно вот-вот остановится. Но чаще всего мне снилась девушка. Я помнил её тёплые руки, её голос, помнил, как переливаются на свету её волосы цвета вороньего крыла. Но в этих снах я никак не мог разглядеть её лица, вспомнить её имя. Мне казалось, что это безумно важно. Что ещё одно мгновение, и я всё вспомню. Но мне никогда не хватало этого мгновения.

***

— Я тебя сдала, — сказала Элина, когда пришла меня навестить. Это был мой четвёртый день в больнице. Чувствовал я себя всё ещё погано, но температура хотя бы больше не лезла выше тридцати восьми. — На органы? Думаешь, я всё же откинусь? За это я тут же получил подзатыльник. Элина не переносила шуток про смерть. — Ну Эли, — возмутился я, но она посмотрела на меня взглядом «сам виноват». — И сдала я тебя не куда, а кому. — Полиции? — Боже! — Элина всплеснула руками. — А есть за что? — Вот в участке и узнаю. — Я развёл руками, Элина вздохнула и всё же решила разрушить интригу, потому что иначе я этот стенд-ап не прекращу: — Матери твоей я тебя сдала. Я сделал очень глубокий вдох. Выдох. Сдох. Это всё. Если болезнь меня не добьёт, то мне всё равно конец. — А вдруг бы тебе стало хуже, она имеет право знать. Она же твоя мать в конце концов. Вообще не понимаю, почему вы не общаетесь. Она же хорошая и… Элина осеклась. — И ты меня уже давно ей сдавала, да? — Ну да, — Элина потупилась, вид у неё стал совсем виноватый, но я чувствовал, на самом деле она думает, что полностью права. И… и, наверное, так и было. — Позвони ей, ладно? А то она ведь приедет. Я мог бы сказать, что у неё работа, да и вообще она должна быть на меня обижена, но я знал свою мать. Когда речь шла о моём здоровье — её вообще ничто не остановит. В смысле однажды в детстве она отогнала от меня огромную злющую собаку просто, ну, взглядом. Собак мама, кстати, всегда побаивалась.

***

Первые дни после выписки из больницы были ужасными. Мало того что по учёбе буквально из воздуха образовалась куча долгов, работа, ещё и неофициальные подработки, которым вот вообще светлая память. В общем, из больницы я выписался прямо в дедлайновый ад. При этом чувствовал себя я всё равно паршиво. Поэтому решил, что хуже в принципе уже не будет, и нашёл в контактах смартфона тот номер, который не набирал уже почти два года. Сначала потому что мы с мамой успели несколько раз крупно разругаться, и я злился. А потом, потому что я не знал, как помириться. Мама и вовсе была лишена этой возможности, потому что я сменил номер. Но если она следила за мной через Элину, значит, не злилась. Верно ведь? Надеюсь, что так. Но пока шли гудки, я почувствовал, что температура снова полезла вверх. А когда услышал из динамика мамино холодное «да?», понял, что вообще не помню, как говорить словами. Выдавил из себя только скомканное: — Привет. Буквально лучшее, что можно было сказать после двух лет молчания. Привет. Как дела? Нормально, да? Мама, почему ты родила меня таким тупым? — Даня? — тревожно и удивлённо произнесла она. — Даня, это ведь ты? Ты только не молчи, Данечка. «Данечкой» меня, кажется, не называли уже лет десять. Да и вообще собственное имя ощущалось как-то странно. Но в то же время, когда мама произнесла его, я почувствовал себя… не то чтобы прямо лучше, но как-то правильнее. Будто до этого земля всё время уворачивалась у меня из-под ног, а мир вокруг разваливался, как плохо сколоченные декорации. А тут всё вдруг стабилизировалось. Закрепилось. Или я в этом мире закрепился. Мне хотелось осмыслить это чувство, но мама сказала не молчать. — Это я, да. «А дальше что говорить?» — Почему ты так долго не звонил? — В голосе мамы послышалось возмущение. Я сразу внутренне съёжился. Подумал: «Сейчас начнётся». На самом деле мама не была скандалисткой. Но иногда она не могла справиться со своим волнением, и оно принимало не самые лучшие формы. Я это вроде понимал, но всё равно начинал щетиниться в ответ. Мама в ответ на мою злость заводилась сильнее. И так оно шло, ехало, а потом мы оба чувствовали себя бесконечно неправыми, но не знали, как правильно друг перед другом извиниться. Но вдруг на фоне раздался мужской голос: — Света, не дави на него, он только из больницы выписался. — Да я не давлю! — сказала мама в сторону, я буквально видел, как она чуть отстраняет смартфон от лица, поворачиваясь к невидимому для меня собеседнику. — Лёша, ты что не знаешь, как я давлю? — Знаю-знаю, — голос моего отчима звенел смехом. — Но ребёнка пожалей, он, наверно, и не выздоровел до конца ещё. — Данечка, ты здоров уже? — Мама мгновенно переключилась в режим заботы. Этот тон её голоса я хорошо помнил. Во время всех моих болезней она именно так спрашивала, как я себя чувствую. — Ну почти, — уклончиво ответил я. — Врёт, — прокомментировал Лёша. — Да точно врёт, — согласилась мама. Я понял, что улыбаюсь. Даже по такому короткому разговору было понятно, как хорошо они ладят. С отцом мама никогда так не говорила. По крайней мере, не при мне. На самом деле этот её Лёша мужик был хороший, и признать мне это не давала только тупая ревность. Потом на меня посыпалась ещё куча вопросов. Как я живу? Где я живу? Как вообще концы с концами свожу? Нужны ли мне деньги? Как не нужны? Всем нужны, а тебе нет? Давай номер карты, успеешь ещё наработаться. Мы и так за твою учёбу не платим, хотя бы квартиру можем тебе оплатить. И не пропадай больше. Звони хотя бы раз в неделю. А лучше два. Или три. Я ужасно по тебе скучаю. Давай мы на новогодние праздники приедем? Нет, конечно, не в твою однушку. Квартиру снимем. Отметим нормально. Мне тут, знаешь, на днях так страшно стало. Так за тебя испугалась, сама не знаю, почему. Вот будто ты чуть ли не при смерти. Это паническая атака называется, я почитала. А потом узнала, что ты в больницу попал… Береги себя, ладно? Ты же у меня один. Да даже если бы и не один. Хотя двоих таких я бы не вынесла. Да это комплимент такой! Я же любя. Правда. — Не пропадай больше, — повторила мама, — только, пожалуйста, Данечка, не пропадай. — Не пропаду, мам, честно. Я тоже по тебе скучаю.

***

Куда делся октябрь, я не помню. Я не понимал, откуда у меня грёбаная гора долгов по учёбе, но ладно я, давно уже ясно, что с головой у меня что-то не то. Откуда долги не понимали и преподы. Смотрели на меня странно, пытались вспомнить, был ли я вообще на парах. Потому что вроде отмечено, что был. А вроде не слышно, не видно. Не похоже на тебя. Да и не сдавал ты ничего. Ну до сессии ещё долго, закрыть успеешь. И я закрывал долги, совмещая это с работой в кофейне. На остальные подработки я забил. Потому что либо деньги, либо жизнь. Обычно денег мне хочется больше, чем выжить. Но моё физическое состояние после этой непонятной болезни восстанавливалось медленно. Я быстро уставал и не высыпался, сколько бы ни спал. Так что весь ноябрь прошёл будто в сонном мареве. Иногда мне казалось, что я засыпаю с открытыми глазами. В такие моменты я встречал её. Я не видел её лица, не знал её имени, мне всегда удавалось выхватить лишь её силуэт. Быстрый отблеск её отражения. В чёрном стекле вагона метро я замечал её спину, но обернувшись, не видел среди пассажиров. Во сне я чувствовал тепло её рук на собственной коже, а проснувшись, боялся пошевелиться, лишь бы ощущение не исчезло. Но оно всё равно пропадало. Я не мог объяснить этого, но я будто забыл какую-то очень важную часть своей жизни. Что-то между тем, как я спустился в метро в один из дней в начале октября, и тем, как в полуобморочном состоянии выполз оттуда в конце месяца. Между этими двумя событиями, между этими датами всё было неясным, расплывчатым. Обычно моя жизнь — повторение одного и того же изо дня в день, и я далеко не всегда могу вспомнить, чем конкретно в какой месяц занимался, но пропавший октябрь почему-то меня волновал. Может, из-за Хэллоуина с Самайном и общего флёра мистичности. Но мне казалось, что в этот месяц уместилось куда больше времени. Будто не меньше полугода успело пройти. Оставалось одно логичное объяснение — меня украли фэйри, увели за холмы, а потом вернули, потому что я их достал. И воспоминания тоже украли, чтобы дорогу назад в их фейский мир не нашёл. А то вернусь ещё. Мне хотелось вернуться. Не насовсем, я же обещал больше не пропадать. Всего на пару мгновений. Просто чтобы увидеть её. Просто узнать её имя.

***

В декабре стало полегче. Не в плане количества дедлайнов и работы — там чем ближе сессия, тем хуже. Я стал меньше уставать. Меня уже не клонило в сон каждую минуту. А ещё Элина обещала немного похлопотать за меня, чтобы мне разрешили вернуться в общагу. Оттуда меня выперли по вине двух соседей-идиотов, которые учились то ли на дизайне, то ли ещё где-то, но решили попробовать себя в роли химиков. Они что-то там смешали, подожгли и всё взорвалось. В общем, их выперли за поджог, а меня за компанию. Повезло, что хоть штрафов никаких не повесили. За «собственную» жилплощадь я не держался. Она была в тех ещё гребенях, да и хозяйка регулярно грозилась то поднять плату, то выселить меня за то, что я… ну, дышу на её мебель, наверно. Так что если пустят в общагу, жизнь сильно упростится. И денег нужно будет куда меньше. В общем, за несколько дней до Нового года, я проснулся и понял, что выспался. Что не чувствую обычной смертельной усталости, которую приходилось побороть, чтобы встать с кровати. Потом пришло осознание, что все крупные проекты, которые нужно было закончить до сессии — сданы. И преподы мной довольны. И вообще, новогодние праздники скоро. И родители приедут. Я всё чаще называл маму и отчима просто родителями, потому что, уж не знаю, где мама нашла этого Лёшу, но надо было сразу там искать. Отец из него выходил куда лучше, чем из моего биологического. Лёша не имел привычки осуждать людей и искренне смеялся над моими нескрепными шутками. Даже над теми, после которых мама восклицала: «Даня, ну не надо, я до сих пор помню, как я краснела перед мамой того мальчика, с которым ты после выпускного в фонтане целовался! Но ты-то хоть трезвый был. В смысле ты разрешения у него спросил? А почему мне не сказал? Я бы тогда не краснела». Легендарная история. Но на выпускной из вуза придётся придумать что-то новое. Благо время ещё есть. Осознав всё вот этого вот где-то в неопределённой черноте между станциями метро, я понял, что моя жизнь ощущается неплохо. Даже хорошо она ощущается. Прямо так, что жить эту жизнь хочется. Только вот тоска по безымянной девушке всё ещё сжимала мне сердце тисками. Я всё ещё видел её ускользающие отражения в каждом зеркале. Она всё ещё отражалась в каждом моём сне. И обводя инеевые узоры на старых промерзающих окнах, я сквозь лёд чувствовал тепло её пальцев, соприкасающихся с моими на другой стороне стекла.

***

Новогодние выходные пролетели в ужасной суматохе, потому что мои родители хотели посмотреть плюс-минус всё и постоять во всех очередях на свете. Энергии у этих двоих было раза в четыре больше, чем у меня, так что в те восемь дней, на которые они приехали, успело впихаться всё, что я лениво осматривал на протяжении последних лет. Так что, проводив их в аэропорт, я чувствовал себя усталым, но счастливым. Счастливым в первую очередь оттого, что та пустота в груди, которую я ощущал ещё с момента ухода отца из семьи, вдруг затянулась. Жить в этом мире с каждым днём становилось всё комфортнее и правильнее. Будто какие-то вселенские механизмы наконец подкрутили в моей жизни все выпадающие шестерёнки. Но всё же… Зима уходила долго. Где-то на стыке февраля и марта потянулись совсем унылые серые дни, и я особенно сильно затосковал по тебе. В моей жизни всё до сих пор было хорошо и правильно, кроме одного — в ней не было тебя. И это медленно меня убивало. Я, наверно, смог бы жить с этим, смириться, носить в себе эту тоску, но я не хотел. Поэтому я снова и снова тормошил свою память, разбирал её словно под микроскопом, надеясь найти хотя бы твой призрачный след. И находил. Я вспомнил, как ты говорила, как держалась в седле, как держала меч, как готовила травы для зелий, как магия текла по твоим рукам. Но даже без магии ты всегда была чудом. Я вспоминал, как ты ругала меня, когда я делал глупости. Как смеялась. Как плакала. Не мог вспомнить твоего имени. Я снова и снова проваливаюсь в сон, надеясь отыскать тебя там. Даже сейчас, упав на скамейку на станции метро в ожидании поезда, я будто немного сплю, потому что чувствую, как ты положила голову мне на плечо. Слышу твой голос. И ты говоришь мне: «Знаешь, о чём я думала, ещё сидя на станции?» Я знаю. Ты думала о том же, о чём думаю я. Не придумал ли я тебя? Были ли мы на самом деле? «Этого точно не может быть. Такого, как ты, я не выдумала бы и в бреду самой тяжёлой лихорадки». Я бы тоже не смог тебя выдумать. Иначе мы бы не ссорились поначалу, не бесили друг друга. Наши выдуманные отношения были бы идеальны с самого начала. Но наши настоящие отношения лучше, чем можно выдумать. «Знаешь, зачем я рассказываю тебе всё это?» Потому что тебе кажется, что я где-то есть. Где-то здесь сижу и боюсь пошевелиться, как бы не вспугнуть ощущение твоего присутствия, лёгкого как касание крыльев бабочки. И где-то там ты тоже сидишь и боишься шелохнуться, боишься окончательно проснуться и разорвать эту хрупкую связь. «Это всё глупости. Даже если ты есть, ты меня, наверно, не помнишь». Но я помню. Почти всё о тебе. Всё, кроме главного. Но посиди ещё немного со мной, и я точно вспомню. Только не уходи сейчас. Не просыпайся пока. «У тебя совсем другая жизнь. Не уверена, что было бы правильно просить тебя её бросать, но…» Другая, конечно, у нас обоих другая жизнь, но это ещё не значит, что мы не найдём в ней друг для друга места. «Но знаешь, если ты вдруг меня вспомнишь, если ты вдруг меня услышишь…» Твой голос отдаляется. Я чувствую, что ты просыпаешь, что я просыпаюсь, и мы снова начинаем жить в разные стороны, и наши миры перестают вращаться синхронно. И, срываясь с места, хочу закричать: «Подожди, не уходи, я же не хочу без тебя, я же уже почти вспомнил!» Задержись на грани ещё ненадолго. Обернись, пожалуйста, обернись. И ты будто слышишь меня. Оборачиваешься. На оконном стекле вагона я вижу твоё отражение так чётко, как не увидел бы в самом лучшем зеркале. Я вижу свежую зелень твоих глаз. И наконец вспоминаю. «В общем, просто знай, что я создала для тебя дверь. Если захочешь открыть её, ключ у тебя есть». Я бросаюсь вперёд, прямо в «осторожно двери закрываются», прямо в сияющую светом пропасть, потому что вообще неважно, какая эта дверь, если её открывает верное имя.

***

Ты, наверное, сразу и не поверишь. Почувствуешь точно, но не поверишь. Побоишься обмануться, разочароваться. Поэтому, услышав стук в дверь, пойдёшь открывать плавным шагом, задержишься немного, пытаясь выровнять дыхание, которое всё равно собьётся. А потом распахнёшь дверь во всю ширину и застынешь на пороге своего дома, увитого плющом, утопающего весенних цветах и зелени. Я начну объяснять, как использовал часть энергии из Сердца, чтобы переместиться в тот мир, из которого пришёл. Надеялся, что раз там колдовать невозможно, то сами законы мира закроют мои раны. Наверное, так и вышло. Но самым могущественным волшебником на свете мне теперь всё равно не быть. Застряну где-то на среднем уровне. Ну да наплевать. Главное, что мне хватает сил открыть дверь. Потому что это ведь на самом деле не я держу её открытой, а те, кому я нужен. Потому что я так и не смог выбрать лучший из миров. Я вообще не очень люблю выбирать. Мне больше нравится делать всякие невозможные глупости. Например, жить на два мира. Почти как на два города, только масштаб побольше. Но мы как-нибудь справимся. Ведь пока меня ждут в обоих мирах, дверь, созданная тобой, никогда не закроется.