Вечная призрачная встречная

      Один из бичей этого мира — утечка силы.       Сила медленно, по капле уходит из него. Людские потоки струятся по городам, наполняя их, на улицы разбиваются, каплями-людьми скрываются в высотках, и их невыносимая серость заполняет весь мир, заставляя рыскать в поисках пищи в таких местах, о которых и помыслить-то получается не всегда.       В одном из таких мест — каком-то злачном кабачке совершенно не премиум-класса — Достоевский и находит свою жертву. Не видь он его душу, и подумать было бы нельзя о ее силе — плечи сгорбленные, стакан дешевого виски с наколотым кое-как льдом, потертость старого плаща, все кричит о том, что их владелец сдался под неумолимым напором жизненных обстоятельств. Однако взгляд его остер и точен, и, когда Фёдор заговаривает с ним — незнакомец с невыносимо яркой, откровенно желанной душой отвечает ему. Не сразу, но отвечает.       Его зовут Дазай Осаму.       Имя — всего лишь идентификатор. Достоевский и так не перепутал бы его ни с кем другим, ведь сияние души невозможно подделать или, того хуже, спутать с чем-то еще. Он смотрит в лицо собеседника, практически его не видя: сияние духа прорывается сквозь бренность физической оболочки, привлекает к себе, как ночной фонарь зовет глупцов-мотыльков спалить свои крылья и в итоге погибнуть в пламени.       Впрочем, это не касается их двоих.       Фёдор поддерживает беседу совершенно автоматически, отмечая где-то в глубине собственного существа детали чужой внешности. Прямой нос с чуть опущенным кончиком, слегка пухловатые губы, раскосые глаза и волнистые каштановые волосы — тот, кого звали Дазаем Осаму, наверняка пользовался успехом у женщин. Некая обтрепанность одежды и бинты, скрывавшие кожу, тоже играли свою роль, притягивая взгляд, заинтересовывая; будь это сделано намеренно или нет, цель была достигнута.       Дазай Осаму притягивал к себе взгляды. Завораживал. И н т е р е с о в а л.       Фёдор всегда любил красивых людей.       И красивые души.       Сияние этого духа — уверенное, ровное, — настолько не соответствовало внешней оболочке, что впору было удивиться. Еще страннее был сам факт его существования: человеческие души едва мерцали в последнее время, задавленные собственным благополучием, потерявшие стремление к лучшему. Единожды увидев, упустить его, не прикоснувшись, не запятнав… нет, не п о г л о т и в — Достоевский не мог.       Вечер пятницы, суббота, воскресенье — в кабаке, остальное время в душном, набитом людьми офисе с бумагами, которые Дазай ненавидел всей душой, с отсутствием перспектив для развития, с яркими выходками, от которых лысина его начальника становилась еще обширнее. Казалось бы, кому, как не ему, хвататься за любую возможность изменить что-то в своей плывущей по течению, подобно утопленнику в ледоход, переломанной жизни?       Дазай так не считал.       Дазай предпочитал сам управлять своей жизнью. Фёдор замечал это в его глазах, в том, как он смотрел, когда считал, что Достоевский не видит. Осаму Дазай смотрел на него, как на запятнанного, говорил приветливо-фальшиво, улыбался, разливая по стаканам дешевый алкоголь. Не заглядывал в рот, ожидая моментальных исполнений всех возможных желаний и исправления всех ошибок, давно скрывшихся в тяжелых пластах прошлого. Это…       Пьянило.       Завораживало.       П р и в л е к а л о.       Дазаю Осаму недолго жить оставалось — меньше года, и то не Фёдора вина. Всего лишь к концу подошел отмеренный срок, всего лишь водитель, не справившийся с управлением собственного автомобиля. Всего лишь душа, не доставшаяся положившему на нее глаз демону.       Всего лишь уязвленное самолюбие Фёдора Достоевского.       Всего лишь делом чести ставшее поглощение души Дазая после её перерождения.       Всего лишь начало.