Вечная призрачная встречная

      — Уйди от меня. Ты грязный.       Ребенок лет десяти от роду смотрит на Фёдора уверенно и спокойно, держа леденец в руке. Знакомые черты лица не играют никакой роли: даже если бы их не было, с кем-то спутать этого мальчика решительно невозможно.       Сияние его души столь же ярко, как и в первую их встречу.       — Что? Не может быть, — Достоевский поднимает руку к глазам, внимательно осматривая рукав длинного пальто, затем — обтряхивает и без того опрятную одежду. — А так?       — Все равно грязный, — ребенок отправляет леденец в рот.       — Знаешь, это решительно невозможно. Между прочим, я моюсь, прежде чем выйти из дома.       Голос демона звучит мягко и вкрадчиво, когда он опускается перед ребенком на корточки и заглядывает ему в лицо. Дазай смотрит в его лицо, посасывая свой леденец, и думает, говорить ли незнакомцу про то, что он видит его когти.       — Но вы все равно грязный, мистер. Вы мне не нравитесь.       Сияние его души завораживает. Даже отголоски этой силы — лакомая пища для демона, однако Фёдор не из тех, кто довольствуется малым. Удовлетворись он этими крохами — и достаточно было бы просто находиться с ним рядом, тянуть понемногу силу его души, как смертные потягивают изысканные коктейли.       Дазай смотрит на него глазами, слишком умными для его десятилетнего возраста.       — Может быть, тогда ты покажешь мне, где я запачкался?       — Везде, — ребенок снова перекидывает леденец из одного угла рта в другой, смешно дернув палочкой. Это движение приковывает к себе внимательный взгляд Достоевского.       Их не побеспокоят, пока демон того не захочет.       — Может быть, тебе просто кажется? — о, Достоевский умеет улыбаться доверительно, мягко, если ему нужно что-то заполучить. Умение расположить к себе, завоевать доверие, ласково, исподволь по капле забрать контроль над ситуацией всегда было одной из его сильных сторон.       Но ребенок только снова качает головой, и всколыхнувшуюся внутри волну неистового, голодного гнева удается подавить разве что чудом. Вместо этого Фёдор натягивает на лицо улыбку — в меру, разумеется, дети слишком хорошо чувствуют фальшь;       — Может, тогда ты мне поможешь? Сотри с меня грязь, которую ты видишь.       Ему кажется, или правильные черты детского личика действительно на секунду исказило отвращение с ужасом пополам? Словно бы Дазаю предложили притронуться не к человеку, а к чему-то лавкрафтовскому, невыносимо омерзительному и ужасному…       В этот момент Достоевскому хочется выругаться. Он вспоминает тот взгляд, которым его одарил ребенок, вспоминает, как Осаму задержался взглядом на его когтях… словно бы тот что-то в и д е л.       Отвратительная проницательность.       — Я не буду вас трогать, — этого ответа Фёдор уже ждет подсознательно и совсем не удивляется, когда ребенок отступает на пару шагов, прикусывая губу. — Извините. Меня мама ждет.       Конечно, он мог бы ему помешать… но смысла в этом совершенно никакого. Не отданная добровольно душа не будет принадлежать ему целиком и полностью. Не удовлетворит уязвленное самолюбие.       Фёдор запахивается в пальто, срывается с места, быстрым шагом направившись к одной из множества подворотен. Риска нет — есть лишь бесконечное раздражение, недовольство, которое заполняет его целиком.       Через секунду в подворотне уже никого нет.