Пой мне еще

Том не умел любить. От директора Дамблдора он много раз слышал, что был зачат под действием любовного зелья, а значит - не способен полюбить, и никогда не будет способен. В окружении Тома всегда находились парочки, которые готовы были поглотить друг-друга заживо во всех общественных местах, а через пару месяцев делали вид, что никогда не были знакомы. Вспомнить тех же Малфоя и Паркинсон, - Том скривился от одной мысли о них, - О, их признания в любви друг к другу слышала вся гостиная факультета Слизерин. Теперь все эти же люди слышат проклятья, исходящие от каждого из них при виде другого. И это - то самое чувство, о котором кричат любовные романы? И это - то чувство, из-за которого этот старикашка вечно жалеет его, Тома? Нет, Тому было мерзко даже подумать о том, чтобы он мог влюбиться в кого-нибудь? А поцелуи эти? Они в списке самых мерзких вещей должны быть упомянуты дважды. Нет, трижды! Вы видели эти слюни, передающиеся, как те древние сказания, из уст в уста? Да все они должны были завидовать Тому! Он-то точно никогда не потеряет голову из-за чьей-то короткой юбки или обтягивающих все, что должно быть скрыто, брюк. Том явно считал себя выше всех этих ублюдков, которые высмеивают его за чистоту крови: "Это потому, что во всем остальном я лучше их", - думал Том, каждый раз, когда на него нападали с этими мерзкими выкриками. Больше этого они ничего не могли сделать: факультет лишился бы тех баллов, которые студенты так отчаянно пытались заработать. Том до сих пор отчетливо помнил тот ураган злости, когда тот гриффиндорец, Гарри, решил поиграть в героя. Слизеринцы знают границы своих издевательств, а так же знают, что будет, если Том все же воспользуется палочкой: нарезать вонючие ингридиенты для зелий не хотелось никому. Гарри... Его пение действительно делало легче израненной душе Тома, но во всем остальном он был абсолютно невыносим: слишком громкий, вечно лезущий не в свое дело, никогда не использующий разглаживающих заклинаний для одежды. Том не понимал, почему его так тянуло к этому парню с гитарой. "Сегодня я буду ждать его в Астрономической Башне", - решил для себя Том, - "Если до ночи он не придет - то..." Том не мог придумать, что он может сделать парню, для которого он - никто. Случайно встретившийся плакса из Башни. Тому было мерзко думать о себе в таком ключе, но ничего поделать он не мог. Парень взял с собой котомку с едой и пару интересных книг и направился в Астрономическую Башню. Голос Гарри - все, что ему сегодня требовалось. Наступила ночь, и Том, было, уже засобирался в свою комнату, как раздался вожделенный скрип двери, а за ней - совершенно волшебная мелодия. Чувства и эмоции, которых Том не испытывал никогда, откуда-то взялись в его груди, и никак не хотели успокаиваться. Тому было одновременно очень хорошо и очень плохо, очень радостно и очень больно. Парень абсолютно не понимал, что с ним происходит, ему казалось, будто он начинает сходить с ума, и, вместе с этим, он чувствовал необъяснимую правильность происходящего. Тома разрывало: он безумно хотел остаться, но понимал, что нужно уходить. Казалось, будто каждую ногу проткнули острым штырем, так, что они не могли согнуться, но, совершив над собой нечеловеческон усилие, Том встал и подошел к двери. Убедившись, что Гарри ничего не заметил, он выпорхнул из комнаты, но ноги его, будто не слушались. Том завернул за ближайший угол и сел прямо на холодный пол, прижав руки к груди и тщетно пытаясь остановить разбушевавшееся сердце. "Наверное, нужно обратиться к колдомедику", - решил для себя Том. Сердце успокаиваться не хотело.