Фрешер

— О, глянь, глянь! — Гоша толкнул Володьку в бок. — Идет, онанист несчастный. — Полиция! — писклявым голоском поддержал Володька. Молча показал им средний палец, уходя из раздевалки. Фигуристы уже разогрелись и начали внутренние дуги. Арина, в синей юбке и гетрах, с лицом до хрена одухотворенным, каждое упражнение делала тягуче и увлеченно. Поэтому, когда она внезапно остановилась у бортика, я даже дернулся. — Ты че тут? — У тебя разрешения забыл спросить, — буркнул я, складывая руки на груди. — Ладно, надеюсь, мы с тобой все прояснили, и ты не будешь… — Арина! На штрафной круг пошла за разговоры! — рявкнул их тренер с другого конца катка. — Твою… и не вздумай делать фотки! — сузила глаза бывшая. Ну да, уж такая непубличная личность — восемь сторис в час: как она сидит, стоит, красится, кушает, ботинок шнурует… Но я и не собирался в этот раз фоткать — как обычно, приперся смотреть и облизываться. Не только на Арину. Все девочки-фигуристки, что постарше, с возрастом неотвратимо становились восхитительными. Тонкие, гибкие, подтянутые. Руки длинные, взгляд ввысь, как на картине нарисованные. Второго такого придурка хоккеиста, который бы тащился по фигурному, еще надо было поискать, ну что я мог с собой поделать? Как издевка, мой гештальт… мучения. С глубокого детства коньки обожал, холод, ветер в лицо, лед, его шорканье под лезвием и само скольжение… Я смотрел по телику и на «Ютубе», что они делают, как они это делают, и балдел. Но, когда сам запросился у родителей кататься, меня засунули в хоккей. — Э-э… в смысле, коньки? В хоккей? — почесал репу батя. У него в голове не укладывалось, что в фигурное катание может хотеть мальчик. Это ж гомосятина! Так и закрылся вопрос. Думал, как-нибудь со временем… но уже и сам с клюшкой сросся, к шлему привык. Да и как теперь из хоккея? И так мужики не понимают. — Ой, Димочка-Димуля… — Гоша рухнул рядом, закидывая руку на плечо. Гоша был вечным соперником. И в бою, и на льду, и в личной жизни. Хотя видных парней в хоккее пруд пруди, он почему-то считал, что именно я ему конкурент, и потанцевать на костях первым прибежал, когда Арина кинула. И в то же время прикидывался приятелем. — Говорил тебе сто раз: не связывайся с фигуристками. Ну что ты в этих цаплях нашел? Во-во… нет, ты глянь на нее! — покачал головой Володя, тыкая на Марину в ласточке. Он, в отличие от Гоши, другом был настоящим и переживал взаправду. — Не знаю, — выдохнул тяжело. — Да не в них дело. — Ну ладно, кого ты обманываешь, — толкнул плечом Гоша. — Тот еще мудозвон. На придурков не обижаются, да и в чем-то он был прав. Арина не первая моя бывшая фигуристка и не последняя, скорее всего. Я тоже неплохо стоял на коньках, но не как они — фигуристы были совсем из другой лиги. Их особенное изящество притягивало взгляд. Порождало зависть, трепет, восхищение и немножко злость на самого себя. — А это что за конь? — зевнул Володя, пока я преследовал взглядом Арину и ее перебежки. — Гордеев! Сюда иди! — злобно гаркнул дед — их тренер по прыжкам. Взрослый очень дяденька, но мастер дела. В отличие от их главного тренера Германа Айзиковича, за свою карьеру еще не выпустившего ни одного фигуриста в большой спорт. Вся его школа и репутация держались лишь на близком знакомстве с другой именитой тренершей. Вот она уже была важной птицей. Фигуристы по-настоящему перспективные попадали к ней через Германа, там уже и получались настоящие звезды. Но Герман делать спортсменов не умел. Тем, кто переходил в другую школу, скорее, везло обладать неким природным талантом, который Герман в свое время просто не успевал загубить. — Это что за заход такой? На флип у тебя где колено? Трусы, что ли, жмут? Махни им, не ссы. В тебе росту всего ничего, выпрыгнешь, если трястись не будешь, — без обиняков орал тренер-дед на русоволосого парня в черном трико. — Гордеев? Он что, скукожился? Ему же лет двадцать уже должно быть, — хмыкнул Володя. — Это его младший брат Кирилл. Говорят, его к Чучмачеевой метят. Решили пустить по всем кругам ада пацана, — веселился Гоша. — А ты почем знаешь? — Уши грею в правильных местах. — К Чучмачеевой… — задумчиво протянул я, глядя, как парень делает тройки и заходит на каскад: перекидной-ойлер-флип. — Не думаю. Ему, по ходу, до брата как до Киева… — Я подавился словами, когда Кирилл вымахнул в тройной аксель чуть ли ни с места. Как нехер делать. Высота была невменяемая, обе руки вверх, и приземлил на одну ногу, как лебедь по воде. Роскошно, одуряюще чётко… Я опомнился, когда у меня чуть слюна с подбородка не закапала. — Ого, — приподнял брови Володя, которого фигурные трюки вообще никогда не трогали. Девочки разъехались к бортикам, пока Кирилл выполнял каскады. И только одна Арина продолжала делать трехшажные и тройки по удобной траектории. Приземляя очередной аксель, Кирилл сделал это так близко и размашисто, что Арина от неожиданности неуклюже шлепнулась на задницу. Мы все втроем оценили ее перекошенное злобой лицо. — Ну все, королеву задели. Кому-то будет темная… — предположил Гоша. В их фигурном коллективе и без новичков было не тихо. Когда мимо проходили фигуристки, ребята любили пошутить: «Кто клетку с фигурным катанием не закрыл?! А ну, брысь в свой террариум». Девки не обижались. В их коллективе творились дела почище невинных насмешек. И кнопки в ботинки подкладывали, и костюмы резали, подставляли друг друга перед тренерами, кляузничали, кто что лишнего съел, даже воду друг дружке могли отравить, о моральной травле и говорить нечего. Второго такого ненормального, рискующего связываться с фигуристками, ещё надо было поискать. Мои танцы на граблях многим отбивали охоту. Их родители вообще кромешный пиздец. Там уже и до мордобоя дело доходило не раз. Злые были, будто с цепи сорванные; чтоб свое чадо пропихнуть, ничем не брезговали. В хоккее не так было. Орали и болели наши родители до срыва голоса еще со времен детских соревнований пятилеток, но атмосфера в раздевалке не такая напряженная была — дружеская. Все-таки командная игра. — Гордеев! Проваливай в сухопутную прыгать! Пока не научишься отличать флип от тулупа! — орал дед. Герман молча проводил взглядом покидающего лед фигуриста. — Я не понял, за что он его?.. — спросил я Володю. Так засмотрелся на идеальные движения парня, что ничего не слышал. — Я не понял, но, по ходу, он ему назло прыгал не то, что велели. Так оно или нет, но настоящим кощунством казалось выгнать его со льда. Он был другой. Катался раскованно, крепко стоя на ногах, по-мужски. Дед тоже катался круто, но он вызывал ассоциации с балеруном, как и другие девочки-фигуристы. Я же никогда не видел, чтобы катались вот так, свободно, агрессивно. Совсем иначе. Гордеев пронесся мимо, мазнув недовольным взглядом по нашей троице, и скрылся в раздевалке. — Вы как хотите, а я пошел пожрать, — объявил Володя. — Я с тобой, — поднялся я, — манатки только заберу. Я вернулся в мужскую за сумкой и с любопытством задержался взглядом на сгорбленной спине Гордеева, что расшнуровывал коньки. Зря я думал, что он все делает спустя рукава и на расслабоне. Спина его трико намокла от пота, и шея тоже. Росту и правда в нем было всего ничего, на коньках он казался выше. Он почесал густую шевелюру на затылке и чуть повернулся, чтобы краем глаза увидеть меня. — Привет, — не выдержал я. — Привет. — Голос у него был мягкий и не слишком низкий. — Ты… типа, в порядке? Я случайно видел… — В порядке, — отрезал фигуристик. Теперь его голос не показался таким уж мягким. — Ладно. — Наспех засунул клюшку в сумку и выкатился оттуда. Какого хрена я вообще к нему пристал, не мог себе объяснить. Ох уж эта фигурная одержимость, вечно меня толкает на какой-то тупизм. Гоша и тут прицепился к Володе и сел за один столик. Перекусили; Гоша еще раз напомнил, как Володя много ест и какие мы тормознутые. Потому что остальная команда уже давно рассосалась. Я вечно застревал на катке по ясной одному только мне причине. Володе просто было нехер делать, и он предпочитал составлять мне компанию. А вот какого хрена за нами вечно увязывался Гоша — вопрос. Который Володю, видимо, вообще не парил. Все второстепенные вопросы он встречал с налетом равнодушия в глазах. Вот он, Володя, идеальный хоккеист. Коренастый, невысокий, с обычной внешностью: нос курносый, уши чуть оттопыренные, ресницы разве что смешные, коровьи такие, пушистые и волосы с рыжиной, как у Антошки из мультика. Никаких тебе притязаний на звание красавчика. Катайся, кайфуй, и, пока не задумаешься о бабах, вообще не будет никаких проблем. — Ты чью клюшку схватил? — А? — отрешенно спросил я. — Говорю, чью клюшку уволок, бестолочь? — и уставился на меня. Я на свою сумку глянул, а из нее две палки торчали. — Твою мать… Это ж Куцего клюшка, по ходу. Он, наверное, ее, обосравшись, по всему катку ищет. Пришлось тащиться обратно в раздевалки. Фигурная группа уже закончила свой час и пошла на растяжку. Сумки Куцего тоже не было. Неужели вот так без клюшки и учапал? Раздолбай. Я бросил шмотки у двери, выудил чужую клюшку и, толкнув незапертую дверь раздевалки, застыл в проходе. Гордеев сидел на том же месте, теперь, правда, голый, под задницей полотенце. И, упираясь затылком в вешалку, сладко себе надрачивал. Часто дышал, вздрагивал телом и левой рукой сжимал собственный конек. На меня как оторопь нашла. Все тело напряглось, яйца будто судорогой свело. От каждого его тихого стона я мурашками покрывался до корней волос. У меня челюсть отвалилась, когда Гордеев занюхнул фигурный ботинок, сжался весь, видимо, кончая. А на сладенькое широко лизнул холодное, с испариной лезвие, будто леденец. Стиснув коленки, он замычал от удовольствия и расслабился. Я так шумно сглотнул слюну, что меня услышали. Пацан дернулся, заметил меня и подскочил, словно испуганный кошак, швыряя конек в потолок и хватая полотенце. Глядя на меня испуганно, он резко покраснел, взгляд заметался. — Я-я… — Кхм. Извини, — нашелся я. Господи, вот козел! Нормальный человек в таком случае сунет нос, увидит голого и стыдливо скроется в туман. Но я стоял. И смотрел. И я позволил ему кончить прямо у меня на глазах. — Я не… а-а, блядь. Да ладно, — вдруг махнул рукой Гордеев и плюхнулся обратно на лавку. — Можешь трепать кому хочешь, все равно, — зачем-то сказал он. Я непонятливо хлопал глазами, а потом дошло: это же фигуристы. Им раскопать какую-то грязь друг на дружку что клад найти. — Я никому ничего не скажу, не парься. Я случайно. Вообще, я тут… кхм… клюшку чужую схватил. Думал в раздевалке оставить до завтра ее. Все равно мы с утра на лед, вы вроде сразу после нас? — А… ну да, — скованно ответил парень, он явно надеялся, что я свалю и поскорей. А у меня по телу гуляло странное возбуждение, я хотел узнать еще. Бесстыдно рассматривал его, стараясь запомнить, так как обзавелся настойчивым желанием на это дело потом тоже передернуть. — Я Дима. — Кирилл, — кивнул парень. От мысли, что стоило пожать друг другу руки, стало еще более неловко. Но куда уж дальше? — Ты фетишист? — А, ну да. Вот сюда дальше. Его серые глаза расширились беспредельно. Потом хмыкнул и принялся одеваться. — И что? Люблю я свои коньки, что поделать. — А я так и знал. — Чего? — Это видно. Ты катаешься не так. Ты как-то иначе с ними управляешься, чем все. Так мощно, круто, и скорость… — У меня просто растяжка на нуле, приходится чем-то компенсировать. Я типа пыль в глаза пускаю, делаю все поамплитудней, чтоб не так заметно было, насколько я бревно несгибаемое. Я рассмеялся. Кирилл тоже смешливо хмыкнул, натягивая джинсы. — Я, наверное, тоже фетишист. Я фигурное обожаю, как это вот все выглядит, эти руки, выпады… — развел руками я. — Я, правда, до этого только на фигуристок дрочил, — разоткровенничался я. Почему-то решил, что могу доверять парню, которого спалил за онанизмом. — М-да, лучше б и я на фигуристок дрочил, — вздохнул Кирилл. — У тебя что-то не так с катанием? — Все с ним не так. Не хочу я и не хотел никогда кататься вот так, чтобы до крови. Я люблю это, я это умею, но не хотел гнаться за братом. Ебашить до кровавых мозолей и кругов под глазами. Ты видел тех девочек на интервью? Когда их спрашивают: «Тяжело ли вам после перелетов столько тренироваться?» — у них дрожат губы. Этого надо по-настоящему хотеть, до дури, а не так, как я. — Почему не остановишься? — Если я скажу, что не хочу выбиваться в высшую лигу, предки с ума сойдут. Столько денег вбухано, чтобы я потом сказал, что кататься хочу для себя? — Дела… у меня, кстати, что-то похожее, я был бы не прочь махнуться с тобой местами. Кирилл посмотрел устало. — Ты не думай, я не то чтобы тебя осуждаю… — торопливо сказал я. — Ладно, раз меня выгнали на сегодня, я пойду. Это редкое удовольствие оказаться дома, когда еще не стемнело. Кирилл натянул свитер; я мельком успел заценить, какой у него прокачанный торс и косые мышцы. Девчонки-фигуристки тоже были прокачанные в этом плане, но смотрелось это не всегда настолько эстетично. А у него прям идеально было. — Ты чего? — переспросил Кирилл, когда заметил, что я залип, его рассматривая. — Да так. — Ладно, пойду. Давай. — Его взгляд, вопреки словам, был прикован к моему лицу. Я разглядел, что у Кирилла и у самого мешки под глазами от недосыпа. На смугловатом лице это хорошо выделялось. Когда Кирилл уже почти ушел, я поймал его за руку, и он резко повернулся, подаваясь ближе. Кирилл шумно сглотнул, тонкие губы чуть приоткрылись. От его лица будто жар исходил, такой он был красный. — Ты забыл… конек, — кивнул я в сторону ботинка под лавкой. — Черт, — прошипел Кирилл, прикрывая глаза. Он часто дышал, пока заталкивал конек в сумку. Сбегая, даже не обернулся.