Фрешер

Лед, испещренный следами борьбы, стал весь мутно-белый, без единого блика. Руки уже еле клюшку держали; я сжимал пальцы, чтобы унять дрожь. Неудачно приземлился на локоть и, похоже, вывихнул сустав. Левая рука еле сгибалась. Плевать, лишь бы удержать счет последние пару минут — и дело сделано, потом хоть замертво падай. Я вообще был сегодня герой: шайбу закатил и последний период как лев нашу делянку защищал. Так старался, что за пятнадцать минут даже подобраться не смогли москвичи. На трибунах скандировали мое имя до самого свистка. — Ну, ты сегодня был в ударе, Копылов, — похвалил меня тренер мощным хлопком в спину, от которого я чуть мордой в пол не рухнул. — Красава! — Парни, молодцы! — орали мы друг другу, гурьбой направляясь в раздевалку и гремя амуницией. Матч товарищеский, а чествовали меня, будто олимпиаду выиграли. Оттого и улыбка от уха до уха с лица не сползала. — Ты чего сегодня с цепи сорвался? Я думал, ты этого Хосе в капусту покрошишь. — Не, ну а че он? — резонно подметил я. — Понакупают всяких, непонятно захрена, а наши потом лапу сосут, в сборную попасть не могут. — Ха-ха, да вряд ли он купленный. Зарплата в низшей лиге так себе, не разгуляешься особо, — хмыкнул Володя, снимая второй конек и устало разваливаясь на лавке. — Эй, хорошо поработали. — Гоша потрепал меня по голове. Он сегодня так и просидел в запасе всю игру, на тренировке ушиб ногу, и его особо не рассчитывали включать, да и не пришлось. — Хотя видно было, как ты пыжишься на грани невозможного, — подтрунил он. — Главное, что ты лавку своей задницей сегодня до блеска натер, — ответил я, и Гоша сжал зубы, стараясь не меняться в лице. Володя как-то странно смотрел в сторону. — Мне тут «фифу» подогнали, новую. Ты, если не сильно укатался, заезжай вечерком, порубимся, — Гоша обратился к Володе совершенно другим тоном. Делал при этом нарочито безразличный вид, типа он не настаивает. Володя глянул исподлобья; я уж думал, ща как пошлет! А он: — Ладно, приду, — нехотя буркнул. — Круто. Лазанья или паэлья? — Ну, если прям лазанья будет, то даже домой заходить не стану. — У Володи глаза заблестели. — Круто. — Гоша будто и забыл про меня, наглядеться не мог на Володю, даже когда уходил. В мою задницу вонзилось шило преобразователя вселенной. Я должен сказать ему?! А если он узнает, Гошку прибьёт, и мне прилетит за компанию? А если он не узнаёт, рано или поздно все равно всплывет. Кира прав, Гошина влюблённость пиздецки бросалась в глаза. — Володь, слушай... — сдавленно начал я. — Да знаю я, — вдруг отмахнулся он. — Ч-ч-че? Знаешь? Знаешь — и вот спокойно все это... — Давай не будем, я пока не готов об этом думать. Я пялился на Володю во все глаза. Мой непоколебимо натуральный друг игнорировал факт посягательств на свое величество. Вокруг стоял гомон: парни переодевались, болтали и обсуждали игру. — И давно?.. — Не очень. Сказал, что его устроит и дружба или я могу сразу дать ему по морде, но он должен был это сказать. Не понимаю зачем? Гоше просто повезло, что я привык к твоим закидонам, так что это было что-то вроде: а, и ты тоже. — Ха-ха. — Впрочем, это все равно полный пиздец. Одни гомосеки кругом. Нам команду надо было назвать не «Невский лёд», а «голубой». Ну, в смысле, ты тут ни при чем, у тебя-то другое.... Мне даже интересно стало: — Какое такое другое? — ухмыльнулся я, закидывая полотенце на плечо. — Ну, я уже давно понял, что фигуристы для тебя будто бесполые. Ты как самочка того редкого австралийского паука: выберешь партнёра, который лучше всех дрыгает лапками. У меня чуть глаза на лоб не вылезли от возмущения. — Вот как послал бы тебя сейчас в жопу, но почему-то есть такое чувство, что это в чем-то правда. — Я задумчиво почесал затылок. Мы с Володькой выкатились из раздевалки, а там меня караулила Арина. В боевом раскрасе и на высоченной шпильке. Запахло жареным. На трибуне я ее не видел и даже подумать не мог, что она станет меня поджидать. Зато на трибуне был Кирилл, с которым я собирался провести вечерок. — Пойдем поговорим, — без промедления велела она. Хоть была ниже меня на две головы, а в локоть вцепилась как бойцовская собака. — Э-м, мы с Димой вообще-то собирались… — Володя смекнул и предпринял попытку меня спасти. — Тебя вообще не спрашивали. — Но был моментально отбрит. Пожал плечами: ему ничего не оставалось, кроме как уйти под злым пристальным взглядом Аришки. — Эй. — Я что теперь, должна за тобой бегать? Типа твоя месть? Или где? Мне надоели эти игры, мне нужен ты. Спелся с этим Кириллом, если это ты из-за меня, то все. Отбой. Можешь больше с ним не корешиться, потому что я и так его урою. И поддавки его мне не нужны. Я почти и забыл про их соперничество. Не подумав, я ведь и правда почти сыграл Арине на руку, я попросил Кира поддаться… — Я делаю тройной аксель, и я его сделаю! Отвлекшись, я ухватил Арину за плечо. — Да ты дура! Ты себе морду разобьешь или голову! Ты его приземляешь раз из трех! На отборочных кататься будут без защиты, к тому же эмоциональное напряжение…Ты ни за что его там не сделаешь. — Сделаю! Сделаю, слышал?! — выкрикнула Арина куда-то выше моей головы. Похолодев, я медленно обернулся и увидел на первой лавке трибуны Кирилла, что слушал нас все это время, упираясь в бортик подбородком. — Кирилл, все не!.. — Кожу закололо от прилившей к голове крови. Я бы кинулся к нему, поймал, остановил. Но нас разделяла чертова ограда трибуны, от которой Кирилл быстренько отпрянул. Арина продолжала возмущаться за моей спиной. — Да все нормуль, это ж фигурка. Они всегда грязно играют, это нормально, — как-то странно улыбнулся Кирилл с остекленевшим взглядом. Потом кивнул будто сам себе и ушел. — Так мы вместе, или я не поняла?! — требовательно спросила Арина. Я повернулся к ней, из последних сил удерживая волну отчаянной злобы, и процедил: — Поищи себе другого придурка. Она долго смотрела вслед и, уже когда я почти скрылся за стеклянными дверьми, крикнула: — Да мне искать и не нужно, пальцами щелкну… Знала она или нет, но это была шпилька в самое нутро. Вот он кто я был такой. Тот, кому щелкнули пальцами. Я практически не спал, на тренировку приходил вялый и безынициативный. — Что-то ты грустный, как баран на праздник, — подметил отвратительно сияющий здоровьем Гоша. Я даже не ответил ему. Не было настроения рот открывать без особой необходимости. В конце недели у фигуристов отборочные в группу Чучмачеевой. И они все больше пропадали в зале, на растяжке и хореографии. Неделя затишья, как и всегда перед соревнованиями, чтобы спортсмены немного отдохнули и набрались сил. Поэтому я не мог столкнуться с Кириллом в раздевалке, как бы об этом ни мечтал. Пока я втыкал на льду, двое слетевшихся в спарринге за шайбу ребят сбили меня с ног, придавливая сверху. И совсем еще свежая гематома на руке отозвалась такой болью, что я и сам заорал как потерпевший. — Вашу мать, что вы там Кобылкину оторвали?! — заорал с трибуны тренер. Я глубоко дышал, вцепившись в руку, ожидая, когда схлынет болевой шок и я смогу открыть слезящиеся глаза. — Ты как? — Опять эта рука… — с трудом выдохнул я ребятам, которые стали меня поднимать. Пока мы втроем ехали к бортику, я краем глаза увидел Кирилла, стоявшего у выходов к залам ОФП. Он хмуро наблюдал за мной, сложив руки на груди. Он смотрел? Он волновался? Я крутил головой, чтобы он оставался в поле моего зрения, но медик тряхнул меня, строго велев: — Не дергайся! — И быстро расчехлил ушибленную руку. Прощупав и заставив поработать суставом, он сухо сказал: — Скорее всего, не перелом, но лучше бы снимок сделать. После вывиха осталась большая гематома. Холодный компресс каждый час. Руку зафиксировать и не заниматься какое-то время... — Ага, — бездумно отозвался я. Мне и в прошлый раз это велели, но я поперся на лед спустя сутки. Как только выдали холодный компресс, я рванул в другую сторону катка, забыв даже чехлы на лезвия надеть. Но Кирилла уже и след простыл. И я уныло доковылял до места, где он стоял, чтобы потоптаться там, как потерянный мамонтенок. * * * Великая и ужасная Чучмачеева приехала в пятницу в своем фирменном квадратном полушубке, в котором ее показывали по всем спортивным каналам. Он был ей как рабочая униформа, зимой и летом одна и та же. Ее команда полным составом насчитывала человек семь. Хореографы, тренеры по прыжкам, по ОФП и растяжке — другие, по скольжению — третьи… в общем, серьезные ребята. Я долго кусал ногти, раздумывая, что мне там появляться будет не очень уместно. Поэтому я, естественно, пришел. Еще и одним из первых. Впрочем, в толпе фанатичных родителей с горящими дьявольским огнем глазами я запросто потерялся. Их было много. В группе у Германа насчитывалось человек двадцать, отберут к Чучмачеевой только двоих. Откуда на катке взялось под сотню болельщиков, мне было непонятно. Дали Con Te Partiro, и я дернулся, потому что это очередь Арины, ее музыка. Я видел уже эту программу. Легкую, с острыми выездами. Короткая дорожка, потом прыжок «падающий лист» и сразу флип. Уж не его ли она решила заменить на аксель? Нет, слава богу. Музыка замедлилась перед вторым припевом, что дало ей возможность немного отдышаться после комбинированного вращения, весьма ловкого. Но ее вращения всегда были идеальными, тут нечему удивляться. Я вдруг заметил на ее лице испуг. Она знала, что не прыгнет чертов аксель. Музыка пошла в крещендо — сейчас или никогда! Что бы я ни говорил, кем бы мы ни были друг другу, ее катание — отдельный организм, отдельное существо, которое что-то значит для меня. Я был как натянутая струна, весь напряжен. Моухок, обманный шаг, дорожка шагов тянется в дальний угол, где она хочет сделать его. Твою мать. В невменяемом состоянии зашла на аксель. Я подскочил с места. Замах, два оборота вместо трёх и жесточайшее приземление на колени. Публика застонала; я весь сжался и болезненно зашипел. Даже подумать не успел, что после такого Арина, возможно, и не поднимется, как она тут же вскочила. Собралась, сжала зубы и докатала до конца. На деревянных ногах ещё и умудрилась сделать довольно богатый на баллы каскад и все приземлить. После конечного вращения я видел, как по ее щекам катятся слёзы. Музыка кончилась, Арина натянула на лицо кривую улыбку и сделала поклоны. Следующей вышла Юля, тренерская любимка, и, конечно, сделала все как по нотам. Я даже не следил особо. Другого и не ждал. Ее катание почему-то никогда не трогало меня. Есть фигуристы особенные, когда их движения целая гармония, а есть такие, как Юля. Может, дело в ее не слишком удачной фигуре, или самой внешности, или хер знает в чем, но ее катание казалось мне скучным. Идеально скучный прокат, без сучка и задоринки. Ни актёрской игры, ни музыки я не видел в ее катании. Но куда уж мне. Чучмачеева переговорила о чем-то с мужчиной из своей команды и оба одобрительно покачали головами. Кто б сомневался. Выступили ещё две девушки из группы Германа. Программы у обеих слабей, но и девочки помладше. Рыженькая Марина тоже всегда мощно каталась, из неё бы получилась хорошая спортсменка, если бы она не была таким нытиком и плаксой. Вот и сейчас тоже уходила со льда чуть ли не в истерике. Всего-то споткнулась разок. И последним появился он. Красная водолазка и черные штаны, волосы зачесаны назад. Его программу я никогда раньше не видел. Сердце колотилось как сумасшедшее. Я зашазамил ту неторопливую мягкую мелодию, что он выбрал в сопровождение. Оказалось — саундтрек к «Багровому пику». Точнее, его первая небольшая часть. Программа всего-то чуть больше чем на две минуты. Кирилл плавно набирал скорость. Когда мелодия изменилась, уже был готов к первому каскаду и сделал его идеально в музыку. Настолько остро и тонко! У меня аж сердце екнуло, внутри все сжалось. А затем сразу комбинированное вращение, черт его возьми, даже оно попадало в такты. Смена ноги, пистолет и выход наверх, в вытяжку. Вращение замедлялось и движение рукой от шеи по телу вниз. Я вдохнуть не мог. Выезд, дальше опять шаги. Руками Кирилл показывал, что сопровождает каждую ноту, помнит про музыку. А его скольжение жило своей жизнью, то вознося его, то приземляя. Я не мог смотреть спокойно и отвернуться не мог. Дрожали губы, по щекам уже слёзы катились. Я был впечатлительным всегда, но до слез и бабочек в животе меня давно никто не поражал! Восхитительный. Я понимал, что программа вот-вот кончится. Кирилл вдруг словно очнулся, как принц от волшебного сна. Это было очень заметно: его взгляд метнулся куда-то в сторону. Делая флип-риттбергер, последний он приземлил на две ноги. Некрасиво, неуклюже. Брезгливо сморщился и вошёл в завершающее вращение заклон, затем бильман. У меня внутри все оборвалось. Это неудачное приземление будто грязная блямба на идеальном полотне шедевра. Несправедливо сделанная автором. Нарочно. Он пошел туда к бортику, где стоял Герман с непроницаемым лицом и дед, у которого вот-вот дым из задницы пойдет. Даже на трибунах было слышно его недовольное причитание. Я побежал с трибуны за ним, меня будто на поводке тащило. — Зачем ты сделал это?! — заорал я, едва ворвавшись в раздевалку. Тренер уже закончил песочить Кирилла и ушел. Он остался в раздевалке один. Сидел, не снимая коньки и низко опустив голову над коленями. Помолчав, он глянул на меня так холодно, что аж комок в горле встал: — Чтобы тебе было куда присунуть. Злые глаза. И я не выдержал, сорвался. Психанул. Подскочив к нему, схватил за горло и поднял рывком: — Я бы тебе прямо сейчас присунул… — прошипел ему в лицо я. Эта грязная ошибка была будто мне назло, мне наказанием! Вот, смотри, ты же этого хотел, да, Дима?! Кир оттолкнул меня и со слезами привалился к стене рядом. Его губы странно скривились, будто ему больно. Я увидел, что он стоит на одной ноге. И до меня вдруг дошло: — Это связка? — Да… — Как ты с ней катался? — На уколах. — Вот балбес, — устало выдохнул я и пошел за холодным компрессом. Все равно я виноват. Не потащи я тогда его на каток, он бы не растянул связку. Не попроси я его малодушно поддаться, он бы не подумал, что я мудак, плетущий интриги, лишь бы впечатлить подружку. К моему возвращению Кирилл разулся и сидел с закатанной штаниной. — Зачем ты это сделал? Через боль, зная, что травма... — Никогда не отступаю. Не так просто. Иначе они будут считать слабаком и сожрут заживо. Затюкают, раздавят психологически. Я же говорил.... — Грязные приёмы, помню, — кивнул я, опускаясь на колени перед ним и аккуратно прикладывая компресс к посиневшей лодыжке. — Болит здесь? — Я приподнял компресс выше и коснулся синяка. — Нет. — Здесь? — Надавил на сгиб. — Да, здесь. — По коже покатилась холодная капля, гипнотизируя меня. — А так? — Языком я провёл по мокрой дорожке вверх. Кирилл сжал губы, шумно вдохнув через нос. Он отвернул лицо; я думал, сейчас скажет мне отвалить или ещё что. Но эти слова будто зацепились за кончик его языка, он не мог меня послать. Я смотрел мутными глазами на его розоватые щеки, открытую шею, на его губы. Прежде чем он все-таки пошлет меня лесом, я двинулся выше, встречаясь с его губами. Нечестно, без спроса, но я должен был выразить, насколько им восхищён. И я знал только этот способ передать мои чувства: жарко, со всем желанием поцеловав его. — Не нужна она мне! Я же тебя… Я расчетливый мудак, да! Я сделал это ради своей выгоды. Чтобы быть к тебе поближе. Попросил тебя дать фору, но это было исключительно ради... меня самого! — протараторил я шёпотом в эти губы. Ничуть не лучше, чем все остальные твои конкуренты, что борются за личные блага. И я в это сыграл. Но целью был ты сам. Кира устало вздохнул. Но когда его губы дрогнули в чуть заметной улыбке, кулак, стискивающий мое сердце, будто разжался. И он сказал: — Ты просто хитрый козел, — хрипло и спокойно. Я счастливо разулыбался, прижимаясь к нему лбом. Кир проиграл отборочные. Я подслушивал, но у меня звенело в ушах от счастья, поэтому, в чем конкретно дело, так и не понял. Что-то там про нестабильность. Арина и Юля, конечно, прошли. Хотя куда уж Аринкиной стабильности было до роскошных приземлений Кирилла, на мой взгляд? Но лучше помалкивать, мнение левого хоккеиста уж точно никого тут не интересовало. И так на меня непонятливо косились. Когда разбор полетов и поздравления счастливиц закончились, девочки пошли праздновать, а я дождался Кирилла. Не напасть на него прямо в людном коридоре спортивного комплекса мне помешала разве что его мама, с которой я премилым образом познакомился. Мы с Кириллом многозначительно переглядывались всю дорогу к их дому. Не сговариваясь, забрались с ним на заднее сиденье их «БМВ», где я мог бессовестно и незаметно поглаживать его руку. Дуреть от предвкушения его поцелуев и прикосновений. Чем ближе мы находились, тем более жадным до него я становился. А мама Кирилла тем временем беззаботно болтала и беспокоилась о последствиях его травмы: — ...знаешь, в детстве такого не было. Упал, поднялся — поехал дальше. Я так переживаю, Кирюш. Даже не знаю, что с этим делать, но я как чувствовала, что с возрастом фигурное будет все травмоопаснее для тебя. — Мам, я тут подумал, — лениво отозвался Кирилл, переплетая наши пальцы, — может, мне перейти в хоккей?