Братья?

Паром неторопливо покачивается у причала, словно громадное морское животное, уставшее от движения, лениво вздыхая гулким грохотом мотора и втягивая внутрь людской поток. Его металлические бока тёплые от солнца, краска местами облупилась от соли и времени, а массивный трап напоминает язык, вытянутый навстречу суше. Пахнет морем, железом и разогретым на солнце пластиком. Вокруг царит привычная для школьных экскурсий суматоха. Школьники собираются у причала, но удержать строй просто невозможно: кто-то уже рвётся вперёд, чтобы занять лучшие места у иллюминаторов, кто-то ковыряется в рюкзаке в поисках наушников, кто-то с жадностью допивает сладкий напиток, купленный в ближайшем автомате. Смех, возгласы, шелест пакетов, щелчки затворов телефонов – всё смешивается в живой, пёстрой как коллаж, картине. Ученики снуют туда-сюда, как рой птиц, раскрывших крылья в предвкушении полёта. И в этом есть абсолютно всё: волнение от начала путешествия, лёгкая тревога перед дорогой и та самая подростковая беспечность, не знающая настоящих утрат. Феликс стоит чуть поодаль. Его рюкзак висит на одном плече, лямка неумолимо давит на ключицу, но он не обращает на это внимания. Ещё утром он стоял в прихожей дома с полупустой сумкой в руках. Из-за своей рассеянности, разумеется, он забыл половину нужного, о чём без умолку говорил ему Джисон: фонарик, запасную батарейку, второй комплект носков, зубную щётку. Но Лин помнила. Она ловко перебирала вещи, укладывала аккуратно, молча, словно уже знала, где что должно лежать. Отец время от времени появлялся в дверях, подсказывал, спрашивал, предлагал: "Возьми вот это... Это будет лишним... А ещё средство от клещей...". Они были спокойны, сдержанны, слаженны. Как семья. Почти... если бы не ощущение пустоты, которое всё равно не отпускало. "Это на всякий случай", – Лин положила коробок с лейкопластырем в боковой карман и, наконец, застегнула рюкзак. А потом взглянула на него по-доброму, с заботой в глазах, и тепло сказала: "Береги себя". Феликс кивнул, поблагодарил, но внутри у него всё стянулось от странного чувства: нежности, стыда, благодарности и чего-то, что не имело имени. В такие моменты он не знал, как относиться к Лин. Иногда она была пугающе правильной, иногда пугающе доброй. Слишком доброй. Как будто не пыталась заменить маму, но и не оставляла возможности забыть, что её больше нет. А Хёнджин... Он так и не вышел из своей комнаты. Ли слышал копошение за закрытой дверью, как скрипит пол. Не громко, просто звук присутствия. Он стоял в коридоре с рюкзаком на плече, почему-то глубоко в душе надеясь, что старший выйдет из своего укрытия и пожелает хорошей дороги. Или хотя бы скажет элементарное "пока". Но в комнате царило молчание. Он мог бы постучать. Сказать что-нибудь сам. Но так и не решился. Странное напряжение витало между ними последние дни. Совсем не ссора, а что-то слишком хрупкое, чтобы дотронуться. Слишком острое, чтобы игнорировать. Взгляд Феликса скользит поверх людской суеты и цепляется за линию горизонта. Там, где небо становится всё светлее, почти белым, прежде чем раствориться в зеркальной воде, проносится что-то до боли знакомое. Ли вдруг чувствует, как внутри поднимается лёгкая, щемящая волна. Так бывает, когда долго молчишь, а потом слышишь знакомую мелодию. В памяти всплывают солнечные дни, когда они с семьёй ездили на пароме через залив в Сиднее. Феликс был совсем ребёнком, но помнил почти всё: как мягко смеялась мама, как отец смотрел на неё ласковым взглядом, как он сам держался за поручни с предвкушением, словно путешествовал по собственному миру. Мама пахла солнцезащитным кремом, мятными леденцами и теплом. Ли вспомнил, как она поправляла ему кепку, чтобы не слетела, как невесомо щекотали щёки её шелковистые волосы, когда она наклонялась к нему. Тогда всё казалось таким простым. Живым. Надёжным... Сердце сжалось от боли – не острой, нет. От тягучей, глухой, подобно старой мелодии. Феликс не знал, злится ли всё ещё на отца. Ведь совсем недавно он злился. За то, что тот слишком быстро нашёл другую женщину, за то, что они так спонтанно покинули родной дом, и голос мамы остался лишь в памяти. Но теперь... Кажется, он просто научился жить с этой болью. Возможно, она притупилась. А может, он просто устал от неё. Каждый имеет право на своё маленькое счастье – проносится на подкорке сознания, и Феликс сам не осознаёт, как беззвучно повторяет эти слова. Он глубоко вдыхает морской воздух, пахнущий солью, жизнью, свободой. Слова Чана, сказанные перед переездом в Корею, вдруг всплывают с неожиданной ясностью: "Ты поймёшь отца, только когда сам кого-то полюбишь". Тогда злость перекрыла Ли все эмоции. Но теперь... теперь он, кажется, понимает, о чём речь. Или начинает догадываться. Он старается не думать о Хёнджине. Изо всех сил. Старается отвлечься, уйти от этого чувства, ещё не осознанного до конца, но уже пугающе глубокого. Но мысли всё равно возвращаются – упрямо, как прибой. Хёнджин. Его лицо в полутени, его тишина, полная смысла. Его взгляд, будто проникающий под кожу. И каждый раз, когда Феликс вспоминает его, внутри что-то замирает, а сердце на мгновение теряет равновесие. Он не замечает, как оказывается уже на борту. Мотор гудит низко, ритмично, и паром медленно трогается с места. Прохладный ветер треплет волосы, воздух становится свежим, бодрящим. Погода сегодня удивительно ласковая – лёгкое солнце, мягкое, неслепящее, небо без единого облака, прозрачное до глубины. Всё вокруг будто сговорилось, чтобы сохранить эту зыбкую, почти хрупкую гармонию. До острова Чеджудо плыть полдня, и Феликс позволяет себе отступить от тревог. Он присаживается на лавку, спиной к перилам, и прикрывает глаза. Рядом вскоре оказывается Джисон – как всегда неугомонный, с миллионом историй, не всегда логичных, но всегда живых. Он говорит, перебивая сам себя, и жестами пытается изобразить нечто странное, вероятно танцующего кальмара. Феликс не может сдержать улыбку. Сынмин подходит с термосом. Чай оказывается сладким, чуть пряным, и приятно обжигает горло. Чонин вклинивается между ребятами и притворно стонет, что обжёг язык, и вся группа вновь заливается смехом. Феликс улыбается, позволяя этому шуму проникнуть в него, заполнить тишину, оставшуюся после закрытой двери. Хоть изначально он чувствовал себя потерянным из-за слишком большого количества людей, шума, впечатлений, постепенно всё это становится тёплым фоном, даже чем-то родным. Школьники делятся на группы, снимают сторис, машут чайкам, спорят, кто первым увидит очертания острова. Некоторые сбегают вниз, изучать меню столовой парома. Другие, как и Ли, остаются наверху – смотреть, как солнце играет на волнах. Он не знает, что именно сейчас чувствует. Это что-то сложное. Грусть, нежность, вина. И, возможно, – очень возможно – что-то похожее на любовь. Только он пока не готов назвать это вслух. Но, находясь здесь, среди чужих голосов и качающегося моря, он вдруг понимает, что совсем не хочет больше бежать от этих чувств. А пока... он просто дышит. Улыбается. Живёт.