Братья?

Сентябрь близится к своему честному завершению, медленно растворяясь в тепле уходящего солнца. Сеул окутан мягким светом последних по-летнему тёплых дней – как будто природа хочет подарить прощальные объятия, прежде чем уступить место осенней прохладе. Небо вечером окрашивается в нежно-розовые и золотисто-янтарные оттенки, словно художник мягкой кистью проводит по холсту. Город постепенно замирает в задумчивом ожидании перемен, а с деревьев уже начинают опадать первые листья – робкие вестники настоящей осени. В воздухе витает тёплый аромат увядающей листвы, перемешанный с лёгкой нотой кофе из уличных кафешек, где ученики и студенты коротают последние дни учебного месяца. Время будто бы замедляется, позволяя осознать: пройден первый путь, впереди – новая неизведанная глава. Однако, конец сентября – это не прощание, а как вдох перед следующим шагом. Но для Феликса время будто замерло. Он наконец начинает понемногу распутывать клубок собственных чувств. Последний разговор с Хёнджином осел в его сознании, как мелкий дождь, который сначала не замечаешь, а потом вдруг понимаешь, что промок до нитки. Ли прокручивает недавние события и слова Хвана в голове снова и снова, выискивая в интонациях и взглядах скрытые смыслы. Что он хотел сказать? Что не успел? Ли никак не может понять это до конца. Но, наверное, он и не хочет. Не сейчас. Чтобы не утонуть в этих мыслях, Феликс цепляется за всё, что может отвлечь его: запускает старые фильмы, зная каждый кадр наперёд, и всё же надеясь увидеть в них что-то новое. Перелистывает знакомые до дыр страницы комиксов, как будто герои на них могут дать ответ, который сам он пока найти не в силах дать. Но даже за яркими красками экрана и страниц прячется неумолимое: мысль о Хёнджине всё равно возвращается, словно тень в конце дня. Память коварна, особенно в те моменты, когда тишина становится слишком плотной и звуки мира разом затихают. Тогда Феликс невольно возвращается в тот день, когда увидел то, что не должен был видеть. Это произошло совершенно случайно – после физкультуры, когда он нашёл вещи Хёнджина, безалаберно сброшенные недалеко от спортзала (возможно, кто-то решил так подшутить на ним), и поспешил отнести их ему. Ли так и замер у приоткрытой двери душевой: в окутанном тёплым паром узком помещении, в приглушённом свете взгляд зацепился за силуэты двух фигур. Это длилось всего несколько секунд, но лёгкие прикосновения рук, крепкие объятия, тихие слова, которые Феликс не смог расслышать, но почувствовал каждой клеткой, отпечатались на сетчатке глаз – Сонхва, нежно обнимающий Хёнджина, чью наготу прикрывало лишь полотенце. То, что вначале казалось не таким серьёзным, вдруг заполнило грудь Ли невыносимым сжатием – смесью горечи и непонятной боли, которую он после долгого самокопания распознал как ревность. Почему именно это зрелище заставило его сердце неприятно сжаться? Он вспомнил тот случай в уборной кинотеатра, когда Сонхва тоже обнимал Хёнджина. Тогда Феликс просто не до конца понимал, почему внутри всё больно защемило, и пытался придумать оправдание зарождающимся в сердце чувствам, выдать свою реакцию за стресс, однако, теперь всё становится ясно. Ему не безразличен Хёнджин. Феликс избегал его дома и в школе. Он даже не мог смотреть сводному брату в глаза, боясь выдать то, что прятал глубоко внутри. Каждое прикосновение, каждое слово Хвана отзывались эхом в груди, заставляя сердце биться чаще и сильнее, одновременно разрывая его на части. Ли задавал себе вопросы, на которые пока не хотел находить ответы: почему именно Хёнджин? Рано или поздно ему придётся разобраться в этих чувствах, хотя бы для того, чтобы понять, не сошёл ли он с ума. Но прямо сейчас Феликс решает оставаться в тени этих ощущений, в мире, где подобные эмоции невозможны, но так же реальны, как дыхание и боль, сковавшие всю его сущность. В кафе Минхо-хён замечает состояние Феликса. Спрашивает, всё ли в порядке, без давления – мягко, по-взрослому. И Ли в очередной раз ловит себя на мысли, что этим людям – Минхо и Чанбину – он может доверять. Хоть чуть-чуть. Хоть краешком себя. А вот отец и Лин – они заняты. Работой, делами. И слава Богу. Пусть думают, что их дети ладят. Пусть верят в эту иллюзию. Ведь в ней легче дышать. Им не нужно знать о том, что разрывает Феликса изнутри. Он делает всё, чтобы сбежать. По инициативе Джисона он соглашается поехать в школьную экспедицию – не ради самопознания, нет. Просто чтобы уехать. Побыть подальше. Найти точку опоры, прежде чем встретиться с бурей. Потому что Хёнджин – это буря. Это то, что нельзя контролировать. А если попытаться – можно только сломаться. И Феликс понимает: дальше будет только труднее. Но возможно чуточку яснее. Феликс сидит на подоконнике в третьем крыле, глядя в окно, где сквозь ветви деревьев пробивается приглушённый свет. Его пальцы медленно скользят по краю подоконника, будто вычерчивая незримый узор. Он слышит голос Джисона, но улавливает только отдельные слова – "спальник", "зарядка", "будет холодно ночью". Внутри всё будто плывёт, потому что его мысли не здесь, не в этом классе, не в этом моменте. – Эй, а ты точно возьмёшь с собой что-нибудь тёплое? – голос Джисона выводит Ли из транса. Хан наклоняется ближе, прищурившись. – Ты, конечно, австралиец, но ночью в лесу тебе вряд ли поможет твоя генетика. Феликс отрывается от своих мыслей не сразу. Его взгляд направлен в окно, но он ничего не видит. Только колышущиеся ветки и отражение собственного лица в стекле – чуть потускневшее, с тенями под глазами. Он едва заметно улыбается, чтобы не казаться совсем уж отрешённым: – Возьму. – Смотри мне, – продолжает Джисон. – Я слышал, там ночи холодные. Если замёрзнешь, я тебе одеяло не дам. Ну разве что за вкусняшки. – он хмыкает, но Ли снова не улавливает иронии, не поддерживает игру. Хан замечает это и на секунду притихает. Разговоры с друзьями для Феликса требуют усилий, будто он должен всё время держать себя на плаву, вглядываясь в знакомые лица и стараясь не потеряться в этом добром, но шумном мире. Он уже пару дней не пишет Чану первым. Тот, конечно, пишет сам – спрашивает, как дела, говорит, что соскучился. Но Феликс каждый раз отвечает: "занят с домашкой". Ложь вроде безобидная, но в груди каждый раз саднит, ведь он врёт важному в его жизни человеку. Старший явно что-то подозревает – он знает Феликса, как облупленного, чувствует тончайшие колебания в его настроении. И точно начнёт расспрашивать обо всём. Особенно о Хёнджине. Но Ли пока не готов. Ни к откровенности, ни к сочувствию, ни тем более к "может расскажешь мне обо всём?". Он знает: стоит только сказать одно слово – и прорвёт. – Ты же понимаешь, что это не просто поездка? Это два дня почти в лесу. Намекаю: будет холодно и страшно. – между тем, не унимается Хан, вглядываясь в безынициативное лицо друга, будто пытаясь пробить его хоть на какую-то эмоцию. Феликс же медленно кивает. Да, он слышит. Понимает. Однако, все его мысли вязко тянутся назад, к душной тишине дома, к странной пустоте, что царит между ним и Хёнджином последние дни. Он снова вспоминает, как избегал встречи, как крался по коридору на цыпочках, лишь бы не столкнуться взглядом. – Эй, Ликс, – мягкий голос Сынмина вырывает его из раздумий. Тот присаживается рядом на подоконник, обеспокоенно глядя на одноклассника. – Ты точно в порядке? Ли поднимает глаза и улыбается так, как будто всё действительно хорошо: – Да. Просто устал немного. – и в последних словах – вся его правда. – Устал? – Ким усмехается. – Устал это когда не спишь из-за контрольных. А у тебя вид человека в глубокой депрессии. Феликс пытается рассмеяться, но выходит не очень. В груди всё болезненно сжимается. Он знает, что они не давят. Наоборот – пытаются подхватить, пока он не упал. И всё же чувствует, что не может сказать им правду. Не сейчас. Не так. Буквально из ниоткуда появляется Чонин, с типичной для него лёгкостью. Он не садится, просто прислоняется к стене напротив и наблюдает, играя телефоном в руке. – Я смотрел список на экспедицию, – говорит он небрежно между делом. – Хёнджина там нет. Феликс почти незаметно выдыхает, словно лёгкая тяжесть покидает плечи. Он знал это ещё до подачи своей заявки. Именно это знание и подтолкнуло его поехать. Он не искал приключений или веселья. Ему просто нужно было пространство. Пауза. Глоток воздуха, в котором не будет Хёнджина. – Да, – коротко отвечает он. – Он не поедет. – Слушай... – Ян сжимает телефон, слегка нахмурившись. – Между вами всё хорошо? Вопрос прямой, но в голосе нет давления. Лишь беспокойство. Феликс хочет солгать, и почти делает это. – Всё в порядке. – произносит он ровно. Но Джисон, сидящий рядом, хмурит брови. Он давно замечает перемены в друге, даже если делает вид, что ничего не происходит. Хан Джисон вообще не тот, кого можно легко провести. За его балагурством и громким смехом всегда скрывается внимательность. Она просто привита к его натуре. Он умеет чувствовать, когда кому-то рядом больно, даже если тот мастерски маскируется. – Я не собираюсь читать тебе нотации, но вам стоит поговорить, – Джисон смотрит прямо, но говорит тише, уже почти интимно. Не для всех, только для него. – Пора уже выяснить, что между вами. Феликс отводит взор. На секунду ему хочется рассказать всё. Признаться в ревности, в смятении, в странной боли, от которой хочется и плакать, и смеяться одновременно. Рассказать, что чувствует себя предателем и слабаком. Что ненавидит себя за то, что не может нормально дышать, когда рядом Хёнджин, и не может дышать, когда его нет. Но он лишь вновь кивает: – Возможно. Хан больше ничего не говорит. Он просто кладёт руку ему на плечо. Краткое прикосновение – и всё. Без слов. И это больше, чем любые объятия. – Хорошо, что ты поедешь, – шепчет он. – Там будет воздух. А тебе он сейчас очень нужен. Ли не отвечает. Он просто глядит в окно, где на ветру тихо кружатся золотые листья, и впервые за долгое время он чувствует – возможно, у него действительно есть шанс выдохнуть. Пусть даже ненадолго.