Свобода, защита, любовь

Сколько он уже не спал? Наверное, долго, раз голова гудит, как пустой колокол, по которому постоянно с грохотом лупят снаружи. В груди надсадно бухает тяжелое, непривычно громкое сердце, и от этого стука его, кажется, уже начинает мутить. Очень долго, наверное. Вокруг в густом и душном мороке затухают и вновь появляются из тумана голые стены. Ни окон, ни ламп. В глазах стоят застывшие слезы. Он так давно не видел света. Он так соскучился по теплу. И ему болезненно, почти до ломки не хватает воздуха. В груди разрастается пульсирующий, влажный комок, к горлу подкатывает застаревший привкус крови. Сколько он уже тут? Дней, месяцев, лет? Сколько здесь было до него? Тех, кого удалось сломать, и тех, кто выбрал смерть. В какую сторону идти ему? Возможно, было бы лучше сойти с ума, чтобы не отвечать потом за неправильный выбор, ведь безумцев, как ему помнится, не судят. — Скажи мне, кто лишил тебя свободы. Не вопрос — требование. По мере того, как глаза привыкают к темноте, гортанный голос обретает оболочку. Огромное тело завораживает и пугает — движение мощных мышц под кожей, величие царственной осанки, размеренная походка, неумолимый блеск холодных хищных глаз. Локи молчит. Молчит и сильнее сжимает ладони, оставляя на коже следы-полумесяцы от ногтей. Звуки кажутся громче, чем они есть на самом деле, и от этого становится совсем паршиво. В животе сжимаются ледяные тиски, а обманчиво защищенная стеной спина покрывается колючими мурашками. — Кто лишил тебя свободы? — напористый голос давит, как пресс, стисткивая гудящее пространство в одну маленькую точку, так, что в камере становится нечем дышать. Локи невольно сжимается в углу, подтягивает тощие колени к груди и начинает дрожать сильнее. Сознание судорожно мечется в черепной коробке. Сам он уже плохо осознает сказанное, но его выручает выработанная месяцам истязаний привычка. — Отец, — почти шепчет саднящим от жажды горлом. — Нет! — злой окрик заставляет сердце подпрыгнуть и отчаянно забиться где-то у горла. — У тебя нет отца. Хоть Локи и знает, он точно помнит, что был кто-то, кто подобрал его, когда он был никому не нужен, вырастил и воспитал, смелости спорить не остается, и он быстро исправляется: — Один! Один, не отец. Раздается удовлетворенный вздох. Шаги снова задумчиво отдаляются. Они широкие и, кажется, сотрясают саму землю. — Кто обманул твою любовь? — продолжает голос строго. Локи мнется, скребет языком шершавое небо, но долго молчать нельзя, иначе вернется боль сильнее, чем сейчас. — Мама… — Имя! — Я не помню! — взвизгивает он, вжимаясь в стену и беспомощно закрывая лицо руками. В ободранное запястье впиваются жесткие пальцы, он не решается вскрикнуть, лишь хрипло давится острым спазмом. В лицо ударяет горячее дыхание, словно дикий зверь приблизил к нему свою клыкастую пасть, готовый наброситься, и истерические слезы срываются сами по себе. Сердце заходится в ужасе так отчаянно быстро, что накатывает дурнота, и кажется, будто он вот-вот потеряет сознание. — Я правда не помню… — шепчет Локи, едва различая собственный голос. — Сейчас вспомнишь. Очередной удар внутри груди замирает и гулко срывается вниз.

***

Его били долго и часто. Боль не казалась больше чем-то противоестественным, не отступала, не делалась тише на передышках. Он начинал думать — он был почти уверен, что вряд ли в жизни бывает время, когда ничего не болит. От неё уже не хотелось избавится. К ней просто нужно было привыкнуть. Он привыкал с потом и слезами, корчась на ледяном полу темницы и, как молитву, повторяя сперва заклинание исцеления, хоть магии в нём уже не осталось, потом проклятия, а потом и бессвязные просьбы и обещания. «Я стану лучше… Я больше не буду… Пожалуйста, хватит…» Как бы ему было не сойти с ума от всего этого? Ему не снился дом, не снилось даже солнце. Не снились люди, в существование которых он теперь почти не верил, не снился отец, который лишил его свободы, и мать, которая украла его любовь. И не снился кто-то еще, кого он уже не мог вспомнить. Когда его привели к трону в первый раз и швырнули к чужим ногам, как безвольную псину, ему даже не хватило сил подняться, но в глазах всё еще пылал гордый, бунтарский огонь. Король ухмыльнулся и пообещал этот огонь затушить. Понадобилось много боли, не только физической, чтобы глаза сделались затравленными и пустыми. Но он сдержал свое слово. Он всегда сдерживал. И когда говорил, что заставит себя бояться, и когда убеждал, что лучше сдаться, пока ещё есть шанс. Но тогда огонь не позволил. А сейчас, слыша это гортанное «вспомнишь» над самым ухом, Локи хотел бы просто умереть. Свободной от хватки рукой он попытался прикрыть обнаженное, защищенное одной лишь кожей да хрупкими костями сердце. — Не надо. Не надо, пожалуйста, прошу… Но его не слушали. Раздался металлический свист, груди коснулся холодный, острый наконечник, вокруг завихрилась голубая дымка. Он запрокинул голову и судорожно вдохнул, но распахнутые глаза видели теперь уже не черный потолок, а нечто другое. Женщина нервно ходила мимо него, и громкое эхо от её каблуков кололо тишину зала, как корку льда на луже. Они здесь с ней были одни. — Как ты мог так поступить?! Я же верила тебе! — воскликнула она вдруг и с озлобленной яростью обернулась к нему. Взметнулись юбки, в синих глазах, как в жаровне, пылала обида и отчаяние, они стали ещё яснее и больше от пролитых слез. Что он сделал ей такого плохого, что она так страшно смотрит на него? — Я заботилась о тебе, я делала всё, чтобы ты не чувствовал себя одиноким! — снова загремели каблуки, точно выстрелы; он почувствовал себя стоящим на плахе. — Я тебя любила, и чем ты отплатил мне за это? Только сейчас он заметил, что в руках она сжимает кусок алой ткани. То ли ткань всегда была такой, то ли побагровела от крови, он не знал. Но в груди вдруг так защемило сердце, что стало трудно дышать. — Локи, ты убил его! Убил моего сына! — воскликнула она в отчаянии и взорвалась глухими рыданиями. — Мама, — беззвучно прошептал он одними губами. — О, Норны! — причитала она, не слыша его слов. — Я собственными руками вырастила ему убийцу! — Мама… — Не смей называть меня матерью! — рыдания прервались окриком, и бледное лицо обратилось к нему. — Не смей называть меня матерью, — её всю трясло от бешенства. — Ненавижу тебя. Ненавижу… Ненавижу! Голос рассеялся звонким эхом, вокруг снова выросли стены, но Локи видел пред собой только её глаза — синие-синие, сверкающие от слез и злости. И столько горя в них было, что он тихо заплакал сам. — Так кто? — довольный голос снова ворвался в его мир; никогда в жизни ему не дадут забытья. — Кто обманул твою любовь? Скажи мне, мальчик. Кто предал тебя? — Фригга, — выдавил он сипло, пока по щекам одна за другой скатывались холодные дорожки. — Её зовут Фригга. И она мне не мать, — повторил тихо, прекрасно понимая, что это он, он, а не она, обманул её любовь, что это он ей не сын. — Хорошо, — внутри бушевала буря, и от спокойствия, с которым это было сказано, сделалось вдруг так гадко, что хоть суй два пальца в рот. Титан вдруг присел перед ним на корточки, протянул руку и с неожиданной нежностью погладил по щеке. Внутри, затмив страх, тут же вспыхнула настоящая животная злость. Локи взглянул на него исподлобья черными, несчастными глазами, но в ответ получил лишь снисходительную усмешку. — Хватит на сегодня. Отдохни. Хлопнула дверь, и он, оставшись один, зарыдал уже в полный голос. Он готов был умолять, отдать всё, что угодно, хотя у него больше ничего и не осталось. Локи выл, точно раненный зверь, он перегрыз бы сам себе глотку, если бы мог. Как же сильно хотелось домой. Если дом вообще был у него когда-то.