Свобода, защита, любовь

Один не верил в то, что его сын погиб, и все эти мучительно долгие четыре года не прекращались поиски. Фригга снова впала в грёзы, ища сердечко приемыша в кромешной пустоте космоса. Сиф и Фандрал за пределами Иггдрасиля бороздили пыльные тропы межмирия. А сам царь снова стоял на краю Моста. Мост то починили. Только кто теперь починит их мост? Внизу, как сумасшедшие, носились с пронзительным визгом чайки. Снова налетел ветер, снова волны Бесконечного Моря рвались за пределы берега, летели водопадом в пропасть. И вдруг среди этого тревожного шума он услышал тихий плач: Пожалуйста, папа… Пожалуйста, забери меня от сюда. Сердце пропустило удар. Теперь Один точно знал, где искать сына.

***

Была тяжелая битва, но в конце концов Танос повержен. Одину казалось, что такое невозможно. Но в нём откуда-то брались силы каждый раз, когда смерть уже смыкала ледяные пальцы на его плече. Он просто понимал, что если не победит, то Локи спасти будет некому. И ярость придавала сил, толкая обратно в бой. Но даже после смерти господина его армия не отступила. Твари остервенело защищали свою крепость, и войскам Асгарда пришлось штурмовать стены еще несколько суток. Они убили всех до последнего, даже в Йотунхейме не было такого зверства. Дорогой ценой был открыт проход в темницу, и Один, стянув с себя багровые доспехи, толкнул заветную дверь. Та лишь зловеще взвизгнула, обнажив чёрную пасть камеры. В нос ударил тяжелый затхлый воздух с отчетливым запахом крови. Раздетый, истерзанный и продрогший, Локи сидел в дальнем углу, обняв голые колени в ссадинах, и тихо скулил от боли и страха. В первый момент Всеотец просто замер, не в силах шевельнуться. Это и есть его сын? Вот это существо, которое боится каждого звука? Да его же в сознании один только шок и держит. В глазах появилась влажная дымка, к горлу подкатил тугой ком. Захотелось убить Таноса во второй раз, только теперь куда медленнее и больнее. Один велел одному из воинов снять плащ, отрывисто вздохнул и шагнул внутрь. Локи не отреагировал даже, когда на его плечи опустилась мягкая ткань. Та, впрочем, быстро покрылась влажными неровными пятнами — свежие раны всё еще кровоточили, на груди сплелась в пугающий узор тёмная паутина вен. Сам принц коротко вздрагивал в ознобе и ронял застывшими глазами слезы. На лице ни одной эмоции. Такой сильной была его истерика внутри и так мало выхода она находила из-за смертельной слабости, что его буквально выворачивало наизнанку. Один присел рядом, обнял его за исхудавшие плечи, осторожно убрал спутанную челку со лба и погладил по голове. Локи затрясло сильнее. — Пожалуйста… Пожалуйста, папочка, мне страшно… Забери меня… — Я здесь, мой мальчик. Я с тобой, — прошептал царь, прижимаясь губами к его виску. — Пожалуйста, папа, забери… Локи его не слышал. Он продолжал дрожать и скулить. Его колотило, как в лихорадке, пальцы судорожно цеплялись за ткань, из горла вырывались глухие всхлипы. — Что же они с тобой сделали?.. Один провел ладонью по мокрой от слез щеке, потом поднял сына на руки и вынес прочь из чёртовой камеры. Он боялся, что Локи может не пережить телепортацию, но всё, каким-то чудом, прошло хорошо. В вечно светлом от сияния созвездий небе занималась холодная заря. Ветер заунывно стонал, на причал рвались волны, чайки кричали как-то скорбяще-радостно. В Асгарде наступало утро.

***

Получив долгожданную весть о том, что принц, наконец, найден, Сиф с Фандралом вернулись домой. Фригга всё еще грезила, и это было хорошо. Не нужно ей видеть Локи таким. Две недели Один выхаживал несчастного сына. Две долгих недели он не отходил от его постели, вытирал со лба пот, утешал заводившиеся истерики, отгонял ночные кошмары. Локи бредил. Сквозь тяжелые стоны просил его не наказывать, в горячем забытьи повторял чьи-то имена. Иногда он начинал плакать и задыхаться, и тогда Один разговаривал с ним, ласково, как с ребенком, гладил по волосам. Одновременно больно и радостно было от того, как изможденное лицо поворачивалось на знакомый голос, как сквозь тоненькие щелочки, из-под влажных ресниц смотрели одурманенные жаром глаза. Как он жался в сторону тепла, словно замерзший котенок к груди. Раны заживали плохо. С каждым днем Локи терял всё больше сил, а когда прекращалось действие обезболивающего, начинал метаться в постели, не способный терпеть. Больше всего Один боялся, что в конце всего этого кошмара его сын просто умрет. Он молился Норнам, отдавал ему свою магию, целовал перебинтованные ладони и рассказывал сказки. Локи в детстве любил сказки, слушал, с искренним восторгом открыв рот, и прятался под одеялом до самого носа. Вернуть бы то время. На пятнадцатый день он, наконец, всю ночь проспал спокойно, лишь изредка бормоча что-то невнятное. Всеотец позволил себе отлучиться ненадолго, чтобы проведать жену, а когда вернулся, Локи сидел без одеяла на кровати, прижимаясь к её изголовью, и неосознанно раздирал только-только начавшие затягиваться раны на запястьях — кандалы протёрли в коже глубокие ссадины, неудивительно, что бинтами ему жгло, так что он их распутал. На рубашке снова кое-где проступила кровь, видимо, швы раскрылись, зрачки расширены, лицо бледное, на щеках полыхал лихорадочный румянец, лоб блестел от пота. Один сделал шаг вперед, но Локи поднял на него безумные глаза, сжался еще сильнее, заскулил и замотал головой. Он боялся. Смертельным ужасом боялся царя. Решив не доводить его до очередной истерики, Всеотец присел на стул у двери и стал ждать, пока Локи сам успокоится. Тот не сводил с него острого, настороженного взгляда. Он ждал, когда начнутся обещанные пытки. Кто отнял у тебя свободу? У него нет отца. Нет, и никогда не было. Один отнял у него свободу. И глупо надеяться, что он так просто, ни с того ни с сего его пощадит. Боль нужно просто терпеть, сцепив зубы, по-другому никак. Но знал бы кто, как сильно он уже устал терпеть. Один был готов поклясться, что прошла целая вечность, прежде, чем Локи, наконец, пошевелился — его лицо скривилось, он задрожал, согнулся пополам, обхватил живот руками и сполз обратно в кровать. Из-за подушек раздался беспомощный скулеж. Всеотец поднялся, взял со стола один из многочисленных флаконов, добавил в воду несколько капель лекарства и подошёл к постели. Локи поднял на него мутные от боли глаза. Не говоря ни слова, царь отставил стакан в сторону, поднял с пола одеяло, потом присел рядом и легонько сжал худое плечо. У Локи не было сил, чтобы оттолкнуть его руку, и он молча терпел, ожидая худшего. Первой пощечины. Жестокого удара. Грязных прикосновений. Но ничего не происходило. Один просто поглаживал его ноющее тело, утешая, а не ломая изнутри. Потом осторожно приподнял и попытался дать обезболивающее. Локи пить не стал, наоборот, сжал губы и стал отворачиваться. — Это не яд, не бойся, — спокойно объяснил царь. — Тебе станет от этого легче. Но Локи продолжал сопротивляться, откинув голову назад и шумно дыша через нос. На белой шее билась тонкая жилка, отчаянно и нервно. Всеотец притянул его ближе, положил спиной себе на грудь и тихо, почти ласково зашептал: — Локи, доверься мне. Я хочу помочь. Прошу тебя, выпей. Он придержал его ладонью за горячий лоб и снова поднес стакан к губам. И Локи подчинился. Он сильно зажмурился и сделал несколько больших глотков, а потом вдруг тяжело, надсадно закашлялся. Это отняло у него последние силы. Он сполз безвольной куклой прямо на колени царя и так и замер, послушно дав себя пристроить и гладить по волосам. Ему было уже всё равно, он ведь знал, что скоро умрет.

***

Сколько он проспал? Что с ним сделали, пока он беспомощный лежал в забытьи? Что еще им нужно сделать с ним такого, чтобы оставить, наконец, в покое, а лучше просто убить? Рядом кто-то был. Он не сразу понял, что его онемевшую руку нежно теребят за пальцы. Всё, что он чувствовал достаточно отчетливо — ужасную головную боль, мешающую соображать, и еще тошноту. Затылок наливался свинцом, в висках остро пульсировала кровь. При каждом вздохе грудь стягивало что-то тяжелое, от долгого лежания ломило спину и тянуло лопатки. Хотелось встать, размять затекшие мышцы, но сил едва хватало, чтобы не провалиться обратно в пустоту. Сквозь липкую слабость он открыл глаза и попытался повернуть голову. Странно, под затылком было мягко и тепло. Холод куда-то отступил, да и полумрак вокруг сделался не серым и враждебным, а каким-то темно-оранжевым, пряным и приятным. Это точно был морок. Не могли его забрать из темницы. Локи попытался встать, но позвоночник прострелило судорогой, и он со стоном упал обратно прежде, чем на плечи мягко опустились чужие руки. — Не вставай, ты еще слишком слаб. Голос был тихий, даже успокаивающий. Знакомый, кажется, но давно забытый и отвергнутый голос. Локи посмотрел на говорившего. Седые волосы, морщины в уголках глаз, металлическая пластина закрывает одну из глазниц. Что-то смутно зашевелилось в глубине подсознания, но спустя мгновение снова исчезло. Лицо было чужим. Впрочем, угрозы этот человек, кажется, не представлял, потому Локи осмелился открыто рассматривать его какое-то время, после чего едва слышно просипел: — Кто ты, царь? И тогда Всеотец с болезненным изумлением осознал, что сын его не узнает. А что он теперь мог ему сказать? После стольких лет разлуки. После стольких страшных страданий. Как с ним с таким говорить? — Тебе меня продали? — спросил Локи тихо, и как-то обреченно спокойно посмотрел Одину в глаза. — Нет, — в голосе не было ничего, но сердце пропустило удар. — Подарили? — Нет, — еще один обезоруживающий кульбит. — Неужели, просто подбросили, как ненужный хлам? А может ты ждешь за меня выкуп? Или принесешь в жертву? — он перечислял так спокойно, что на секунду стало страшно за его рассудок. Один лишь покачал головой. — Ты дома. Здесь безопасно, — он сжал холодную ладонь. — Я твой отец. Локи на это лишь печально блеснул глазами. — Нет у меня дома, — он отвел взгляд. — И отца тоже нет. Был бы отец, всего этого не случилось бы. Один поправил одеяло и коснулся его перебинтованной груди. — Ты вспомнишь. А сейчас спи.

***

Когда он проснулся снова, в комнате было светлее. Из-за открытых штор лился белый свет, и в его лучах можно было разглядеть, как танцуют над полом редкие пылинки. Локи долго смотрел на это, потом поднял глаза на всё так же сидящего рядом царя. Тот осторожно смазывал его запястья елеем, чтобы наложить свежие повязки. И таким знакомым для Локи казался этот душистый, сладкий запах, будто он вернулся в далекое прошлое. Будто снова был в безопасности. Но чувства обманчивы, им опасно поддаваться, это он выучил давно. Он правда очень хотел бы поверить, что случилось чудо, что он умер и попал туда, куда сулят дорогу всем мученикам. Или сошел с ума, и всё это — лишь игра его воспаленного воображения, лживая, но приятная и такая желанная. Или, что казалось самым невероятным, Норны сжалились над ним, и он действительно дома, и знакомый голос можно назвать тем самым словом, которое ему было запрещено произносить. Но он не мог. Никогда в жизни не нашел бы в себе достаточно смелости, ведь уже не раз с ним случалось такое, и он радовался, как ребенок, плакал от счастья, благодарил небеса, а потом всё вдруг пропадало, и счастье превращалось в горькое отчаяние. С ним попросту играли все эти годы, и сейчас тоже играют. И если он поддастся, будет только хуже. Чудо исчезнет, как только он в него поверит. А могло бы быть иначе. Его бы любили, ему простили бы все ошибки, совершенные сгоряча, если бы он сам себя простил. Но Локи выбрал Бездну, и из неё пришла расплата. Он понимал очень ясно, яснее всего, наверное, что ничего уже не исправить. Что он навсегда останется игрушкой, на которой воплощается чужое безумие, оружием, с помощью которого вершат тиранию, и никто его не спасет. Что всё, на что он теперь способен — выжигать целые миры, исполняя чёртов приказ, а потом гнить в камере, снедаемый чувством вины и одиночества. И что единственный виновник всех его страданий — он сам. И так горько ему вдруг стало от этого, что он опять заплакал, хоть усталым глазам было уже не в мочь. Заплакал от беспомощности и отчаяния, и вместе с этим заговорил навзрыд: — Зачем, ну зачем всё это? Сколько вы ещё будете надо мной измываться? Что ещё я должен сделать, чтобы это, наконец, прекратилось? — он был готов закричать, если бы голос не срывался раз за разом в болезненный хрип. — Зачем делать вид, будто всё в порядке? Зачем лечить, если потом всё равно снова искалечите? — Никто не будет тебя калечить, — ответил Один ласково. — Ты дома, мальчик. Скоро совсем поправишься, и мы сможем выйти в сад. Потом увидишься с матерью. Локи его не слушал, лишь продолжал громко всхлипывать и глотать слезы. Руки всё ещё зудели под бинтами. Он снова попытался их расчесать, но Один не позволил, мягко придержав ладони. — Не трогай. — Мне больно! — вскрикнул принц в отчаянии. Пусть царь делает, как захочет, пусть выхаживает его, пусть ласкает. Пусть потом накажет за нытье, пусть изобьет до полусмерти, но Локи пожалуется, он устал терпеть. — Я знаю. Мне очень жаль. Нежной рукой Один обхватил ноющее запястье, и Локи неожиданно почувствовал тепло. Такое родное, милое сердцу, любимое тепло — по венам, утешая страшную боль, текла магия. Она была другой, не как раньше, в темнице, не злой, не жестокой. Доброй, светлой, точно глоток свежего воздуха после заточения. Отцовской. Такую нельзя подделать, как подделывали лица и голоса. Такая есть только у одного существа во всей Вселенной. — Это… это правда всё настоящее? — жалобно всхлипнул Локи; и глаза у него были такие жалкие, чистые-чистые, блестящие от слез, голубые и бесконечно усталые. — Правда больше не будет пыток? — Правда, — Один убрал с его лица волосы. — Ни пыток, ни холода, ни страшных воспоминаний. Ты в безопасности, и я тебя теперь никому не отдам. Как никогда хотелось поверить и больше не сомневаться во всём подряд, не искать каждый раз подвоха. Не жить больше в постоянном напряжении и страхе. Раньше никогда еще ему не было так тяжело. И Локи снова разрыдался без сил, закрыв лицо ладонями. — Папа… Господи, папочка… Это ты! В этих словах было всё: и «прости», и «спасибо», и ещё много чего другого, что не обязательно говорить вслух. Один осторожно приподнял его и прижал к себе. Не этот царь лишил его свободы. Этот царь свободу ему вернул. Бесценный дар отдал, как будто эта свобода принадлежит ему по праву, даже ничего не попросил в замен. Как будто хватало ему одного того, что Локи просто есть на этом свете рядом с ним. Так ведь оно и было.

***

Его сын не умрет. Это стало понятно еще через месяц. Теперь Локи спал спокойно, не раздирал себе раны и уже не боялся отца, как смерти. Чуть позже у него обнаружили запущенную пневмонию, психическую нестабильность и много заклинаний из сильной черной магии, снимать которые придется еще очень долго, но это было не так уж страшно в сравнении с тем, что он уже пережил. Если чего-то и стоило боятся, так это его полной апатии, наступившей скоро после эмоционального срыва. Он не улыбался, не плакал, не отвечал на вопросы, не сопротивлялся, давая себя гладить и лечить. Лежал в объятиях изломанной куклой, жмурясь на свет, и изредка терся щекой о сильную грудь. Одину казалось, будто после долгих стараний ему удалось, наконец, приручить дикого звереныша. Этому едва ли стоило радоваться, ведь Локи вовсе не был зверем, он просто превратился в спокойную, равнодушную ко всему оболочку. Теперь к нему можно было бы пускать докторов и прислугу, но Всеотец всё равно предпочел опекать его самостоятельно. Даже Сиф и Фандралу, особо настойчиво просившим о встрече, он отказал. Один боялся, что сын их просто не узнает. Нужно было дать Локи привыкнуть, оставить его в покое. Ненадолго. Хотя бы до тех пор, пока он снова не начнет разговаривать. Не сказать, что Один переживал. Он ведь прекрасно понимал, в чем дело. Просто исчезла контрастная боль, ушел страх перед неизвестностью, и накатила усталость. После всего пережитого ужаса, после постоянного напряжения, морального и физического, мозг отстранился от реальности, закрылся от всего контрастного. Это было самое настоящее эмоциональное истощение. Так что поведение Локи не являлось чем-либо противоестественным. Теперь оставалось только не дать ему впасть в депрессию и что-то с собой сделать. Так ведь, обычно, и происходит. Себя режут солдаты, отвыкшие от спокойных дней, пациенты, выжившие, но ставшие на всю жизнь калеками, люди, пережившие страшную катастрофу. Все, чья жизнь вроде как наладилась, но больше не будет, как прежде. У них тоже, как прежде, теперь не будет. Но, возможно, будет по-другому. Будет лучше. Так вот, не сказать, что Один переживал. Просто пока еще никому не мог доверить сына. Разве что, жене, но та до сих пор грезила. Чувствовала, видимо, что с сыном что-то не так, пыталась его отыскать, только не знала, что он здесь, в соседней комнате под бдительным присмотром отца. И неосознанно ждет встречи с мамой. Потому что свободу то ему вернули, а вот любовь…