Свобода, защита, любовь

Отец теперь приходил реже, а мама, наоборот, почти не уходила. Локи всё никак не мог к ней привыкнуть. В голову запоздало лезли мысли, что она не его. Он не успел смириться с этим тогда, потому очень старался сейчас. Иногда по ночам его донимали кошмары. Это уже не были жуткие монстры, от одного вида которых хотелось провалиться под землю или свернуться в незаметный комочек в углу, ему не сжимало судорогой горло, когда нужно было закричать, и не отнимало ноги, не давая убежать от опасности. Это вообще не было что-либо материальное. Его просто одолевала то тревога, то тоска, менялись цвета, таяли и появлялись разные образы, раздавались звуки — крик, плачь, смех, шепот, — возникало страшное ощущение, будто кто-то очень нужный уходит, и он остается один. Сознание просто не способно было на что-то большее. Да и этого вполне хватало, чтобы просыпаться, чуть не плача, с сердцем, выпрыгивающим из груди. Но каждый раз рядом оказывалось тепло. Его не поднимали на руки, не укачивали, ходя по комнате. Пальцы просто забирались в волосы, и становилось спокойно. Некоторым вещам пришлось учиться заново — руки плохо слушались его, и мама терпеливо помогала держать приборы. Она приносила книги, много читала вслух. Свечи пахли травами и цветами. Потом пришел отец, и Локи впервые за долгое время встал на ноги. Было трудно, мышцы простреливало болью, тело казалось неподъемно тяжелым, но с чужой помощью он сделал несколько шагов. Волочащихся и неумелых, но это показалось величайшей победой в жизни. Он был тогда невероятно счастлив, упал на кровать и громко засмеялся. Однажды к нему привели несколько новых человек. Черноволосая девушка осторожно присела рядом, улыбнулась, сжала его ладонь и ничего не стала говорить. Мужчина со смешными усиками и русой чёлкой стоял чуть поодаль и тоже печально ему улыбался. Локи плохо их помнил, но чувства всё рано были. И он робко улыбнулся им в ответ. Но такие редкие, хоть и яркие моменты радости быстро тонули в накатывающих волнах пережитого. Локи всё никак не отпускало чувство, будто в нем что-то изменилось. Будто чего-то не хватает, и это уже не вернуть. Он помнил вещи, которых не было, и почти ничего не знал о собственной жизни. Отец рассказывал ему разные истории из дества и юности. Когда они ездили на охоту, Локи всегда засыпал возле костра, укутавшись в покрывало. Еще он любил рисовать, и эти вот несколько картин, которые висят на стенах — его. Приятнее всего было узнать, что у них с мамой были секретные слова и жесты, которыми можно было объясниться так, чтобы никто другой не понял. Локи улыбался, слушая всё это, а потом вдруг начинал плакать. Ощущение глубокой пустоты, заполняющейся очень-очень медленно, невыносимо угнетало. Потеря прошлого мешала открыться перед теми, кто пытался ему помочь, потому что невозможно жить одними только слепыми чувствами. Самое большое зло, которое сделал ему Танос — вовсе не покалеченное тело, а запутанная, сбитая с толку душа.

***

Локи просыпается, когда в комнате никого нет. Первым из всех чувств возникает беспричинный страх, но он быстро сменяется вялой усталостью. Сон в последнее время приносит ничтожно мало отдыха, и это, наверное, паршивее всего остального. Свеча на тумбочке пахнет теплым воском. От подрагивающего огонька растекается в разные стороны мягкий оранжевый свет. Локи смотрит на неё, и его совершенно неожиданно берет злость. Сколько можно тут сидеть? Он же, в конце концов, не калека! Он резко садится на кровати, спускает ноги и ждет, пока они привыкнуть к полу. Ковер щекочет босые ступни, и внезапный запал немного отступает. Теперь просто очень навязчиво хочется выйти хоть куда-нибудь из этой комнаты. Ощутимыми усилиями Локи оказывается в коридоре, а что дальше, решить не может, потому что наваждение сходит на нет. Наваливается привычная слабость, он беспомощно опирается на стену и уже готовится сползти на пол, но кто-то вдруг мягко обхватывает его за пояс, помогая устоять. — Ты что делаешь, глупый? Зачем ты вышел? Локи поднимает голову и видит перед собой мужчину. Светлые волосы, миндалевидные голубые глаза и сильные, но на удивление осторожные руки. В сознании вспыхивает далекое имя. Локи не может поверить, что всё это по-настоящему. Он ведь и представить боялся, считал брата очередным лишним воспоминанием, а у родителей не спрашивал. Про Тора никто из них, почему-то, не говорил. В своем нынешнем состоянии он едва ли может догадаться, а всё на самом деле просто: Тора не было в Асгарде тот последний месяц, пока он шел на поправку, а раз не спрашивал, Один решил, что брата не помнит, и будет лучше, если Тор сам напомнит ему о себе, когда вернется. Неожиданное потрясение окончательно его добивает, и Локи со слабым стоном оседает на колени. Тор наклоняется за ним и смотрит со странным смешением беспокойства и удивления. Горячие порывы крепко сжать брата в объятиях и взъерошить волосы исчезают при виде столь болезненной беспомощности. Локи, кажется, можно сломать одним неосторожным движением. Тор перекидывает одну его руку себе через плечо, намереваясь отвести в комнату, потом глубоко вздыхает и без лишних слов поднимает брата на руки.

***

— Не нужно меня на руках таскать, я тебе не принцесса! По телу проходит очередной жгучий разряд. Он выгибается, натягивает ремни, шипит сквозь зубы, пытаясь стерпеть боль. На лбу градинками выступает холодный пот. — Мне всё равно, кто ты, будь хоть верховным магом Асгарда. Ты ранен, и я не позволю тебе идти самому. Щелкает переключатель, его держат под напряжением несколько долгих секунд, потом дают немного отдышаться, и снова под удар. В висках набатом стучит кровь, перед плотно закрытыми глазами мелькают искры. — Ты что, оглох? Я сказал, живо опусти меня на землю! Раздается вздох, его послушно ставят на одну здоровую ногу, (но руки никуда не уходят, и он невольно цепляется за них, кривясь от тупого нытья в колене), а затем серьезно смотрят в глаза. Воспоминания снова прерывает горячий импульс, и он отрывисто вскрикивает, не сдержавшись. — Локи, если ты боишься показаться слабым, и что над тобой будут смеяться — не бойся. Я надеру уши любому, кто посмеет тебя обижать. — Еще чего не хватало! Нянчиться со мной будешь, что-ли? На мгновение его резко выбрасывает в черноту, а после с громким хлопком возвращает на место. Магия. Дышать становится совсем трудно, и он тянет воздух вслух, стараясь не обращать внимание на пронзительный писк в ушах. — Да, буду, если придется. Потому что ты мой брат, и я не могу тебя не защищать. Разряд держат дольше, спина болезненно выгибается, ремень до крови врезается в запястье. — Хватит! — надсадно вскрикивает он и повисает на пристегнутых руках. Тело колотит крупная дрожь. — А теперь перестань строить из себя недотрогу. Так ты куда больше напоминаешь капризную девчонку. — Дурак, — почти ласково улыбается он в ответ и, поколебавшись для вида, молча дает себя поднять. Перед глазами мелькают резкие сполохи, в груди колотится загнанное до полусмерти сердце. Он жмурится, громко хрипит, стараясь отдышаться. Влажные волосы липнут на лицо, по вискам скатывается пот. Кто-то подходит спереди, берет его за подбородок и грубо вздергивает голову вверх. — Скажи. Локи скалиться, как дикий, с лютой ненавистью смотрит в надменные глаза, втягивает больше воздуха и тихо, но упрямо, произносит: — Нет. «Он обещал защищать» — из последних сил выдает воспаленное сознание, когда снова включается ток.

***

Тор заносит брата в комнату и осторожно усаживает на кровать. У Локи большие мутноватые глаза, тело мелко дрожит, и он невольно жмурится от навязчивой боли. Тор касается горячего лба. Брат не отстраняется, только напряжение в нем растет, сжимаясь, как пружина. Вот-вот выстрелит. Отец говорил, что у него помутнение. Что в своих кошмарах видел Локи конкретно о нем, представлять не хочется. Тор вздыхает. — Я не трону, не бойся. Локи не отвечает, лишь настороженно молчит и, кажется, самую малость загнанно бегает по нему глазами. Тор отходит от кровати куда-то в глубь комнаты. В полумраке очертания его фигуры теряются, и Локи даже не пытается их разглядеть. Его и так мутит. Громовержец возвращается совсем скоро, в руках у него стакан воды, матово белой от лекарства. Локи смотрит на него с вялым удивлением. — Что? — спрашивает Тор, пожимая плечами. — Я обещал, разве не помнишь? — и с этими словами он мягко вкладывает стакан в чужую ладонь.

***

Жестокая рука дергает за волосы, и ему в рот резко опрокидывают сосуд с водой. Так стремительно, что она проливается за края, течет по подбородку, смывая капельки крови с губ, и льется по шее и груди. Он быстро делает несколько больших глотков, едва не давясь, и с громким вздохом роняет голову, когда сосуд так же быстро отбирают. Ему дают воду не из милосердия или жалости, а просто для того, чтобы он не отключился раньше времени. Так или иначе, где-то в глубине души он чувствует инстинктивную благодарность. Перед глазами всё еще стоит багровая пелена. Он сглатывает вязкую слюну, ощущая, как от частого дыхания начинает саднить горло. Спину жжет, как будто на неё выплеснули доброе ведро серной кислоты. После двух сотен ударов кнутом сил не остается вовсе, и он повисает над полом, без малого не касаясь его коленями, что весьма прискорбно, потому что руки, пристегнутые в очень неудобном положении, затекли так, что кажется, будто из них уже давно ушла вся кровь. Титан выглядит удовлетворенным, когда Локи поднимает на него измученные, но упрямые глаза. Он подходит ближе, нависает сверху могучей, опасной горой, потом присаживается и растягивает губы в соблазнительной ухмылке. — Скажи мне, кто твой враг. Локи собирает всю оставшуюся волю в кулак, чтобы ответить ему дерзким, непоколебимым взглядом. Клокочущая в груди ненависть чуть ли не сильнее боли от ран, она почти сводит его с ума, заглушая любые другие чувства, страх в том числе. Будь у него чуть больше сил, он бы обязательно нашел ей достойный выход. Но сейчас, после тяжелой пытки, на изможденном лице проступает лишь злобная тень. Он прекрасно знает, какой ответ от него хотят услышать. Но он не доставит им удовольствия. Он не сдастся, им его не сломать. Локи вдыхает глубже и хриплым, но уверенным голосом произносит: — Единственный мой враг — это ты. Титан мрачнеет, глаза из надменных становятся зловещими, глубоко внутри разворачивает толстые щупальца опасная темная ярость. Он зло сжимает губы, поднимается, и Локи будто слышит в голове угрожающе спокойный голос: «Ты пожалеешь об этом». Он смотрит титану вслед, из последних сил держа голову поднятой. Уже подойдя к выходу, тот вдруг останавливается и, не оборачиваясь, велит одному из своих приближенных: — Еще триста ударов и в камеру. Воды не давать. И да… — он бросает через плечо презрительный взгляд. — Проследи, чтоб не сдох. Эбони молча кивает, уголки рта незаметно дергаются в довольной улыбке. Локи, наконец, опускает голову, тяжелую, будто валун, и влажные волосы падают ему на лицо. Он пытается подтянуться на руках, но лишь глухо стонет от укусов сотни иголочек, впивающихся в онемевшие мышцы и резкого нытья в вывернутых суставах. Им всё равно не победить. Брат не враг, он обещал защищать. За спиной слышится хищный щелчок, и мир снова взрывается пламенем боли.

***

Он молча смотрит на стакан, держа его настолько слабо, что стоит еще чуть-чуть разжать пальцы, и тот упадет. Тор косится на брата в недоумении. — Ты чего? Локи поворачивает лицо к нему. Глаза у него серьезные, внимательные, и Громовержец хмурится, убирая с губ добродушную улыбку. — Локи, что с тобой? Локи снова смотрит на стакан. — Да так, вспомнил кое-что, — говорит он так тихо, что едва можно разобрать. Немного поколебавшись, не напугает ли он брата еще больше, Тор всё же легонько касается его плеча. — Ты не переживай. Всё уже позади. Теперь дела наладятся. Локи со странным равнодушием кивает. Конечно, наладятся. Отец тоже так говорит. Только ему, почему-то, совсем в это не верится. Страшнее всего, если это и будет то самое «наладится», если разобраться со всей этой ужасной путаницей в голове не удастся уже никогда. Рука на плече тяжелая и теплая. Такая легко может утешить. А может и убить.

***

Раздается тонкий хлопок, и кожа на ладони наливается сначала льдом, а после жаром. Он вздрагивает всем телом, невольно дергая пристегнутой к столу рукой. Удар розги едва ли можно сравнить с током или кнутом, но спустя столько дней мучений он не может этого осознать, и боль кажется такой же сильной. Хлопок проносится снова, на этот раз по пальцам, и на флангах ровной линией выступает кровь. Сквозь шум в голове он цепляется за полуживую мысль, что так ведь раньше наказывали рабов. И что это даже не пытка, а обыкновенная порка, стерпеть такую не стоит труда. Но из горла всё равно вырывается придушенный стон. Он несмело ведет пальцами по воздуху, и в тот же момент розга проходится по запястью дважды подряд. Вдох обрывается коротким вскриком. — Скажи, и я велю прекратить. Локи морщится, услышав вкрадчивый голос, и упрямо качает головой. Ладонь снова обжигает огнем. С тяжелым усилием беря себя в руки раз за разом, он возвращается к пониманию, почему его так настойчиво хотят заставить сказать, произнести — потому что стоит допустить одну только мысль в сознании, любую, даже самую абсурдную, и, рано или поздно, под правильным давлением ты в неё обязательно поверишь. И именно поэтому он до сих пор так отчаянно сопротивляется. Вся кисть, от кончиков пальцев и до запястья, методично полосуется кровавыми бороздами. Он, кажется, уже не чувствует на них ни одного живого места, и, тем более, не хочет на них смотреть. Раны зарубцуются. Останется ли возможным потом вообще их разогнуть? Локи вяло думает, что даже, если и останется, былую подвижность рукам уже не вернуть. Вот же дьявол. Он смаргивает слезы и смотрит на своего мучителя исподлобья, как загнанный в клетку зверь. Титан ухмыляется. — Скажешь? Локи устало прикрывает глаза, слегка сжимает гудящую от боли ладонь, прикидывая, на сколько еще его хватит, и молча качает головой, готовясь терпеть.

***

Он осторожно разводит пальцы, кожа слегка натягивается и всё еще едва слышно зудит. Шрамы были хуже, он помнит. Видно, отец постарался. Тор замечает его движение. Очень хотелось бы думать, что розга, пусть даже регулярная — всё же самое худшее из того, что Локи довелось пережить. Но они оба понимают, что это, увы, не так. — Сколько меня не было? — спрашивает Локи вдруг, и в голосе слышится такая лютая тоска, что Тор невольно сжимает пальцы сильнее. — Четыре года. Локи горько тянет уголок губ, тот, что не видно Тору, и потому Тор видит лишь, как беспомощно и грустно заламываются темные брови. Да у Локи, в общем-то, всё лицо такое — и глубокие тени под глазами, и выцветший взгляд, и усталые изгибы лба и скул. Его хочется обнять. Опять, как когда-то, когда у них еще всё было впереди. Рука на плече начинает невольно поглаживать сильно выступающую от худобы косточку. Локи ежится, немного отклоняясь в сторону. Ему неловко. Странно, тяжело. После стольких лет… — Для тебя, они, должно быть, пролетели почти незаметно, — яда в этих словах вовсе нет, только чертовски глубокая усталость и, кажется… неужели, зависть? Тор так же грустно качает головой. — Наоборот. Мне казалось, что прошло намного больше. Я скорбел о тебе каждый день. Локи не отвечает. У него такое тоненькое плечо, такое слабое, девчачье почти. Отец несколько раз пускал его к брату, еще когда тот находился в забытьи, и каждый раз сердце в груди разрывалось на части. Сначала хотелось достать из Хель всех тех, кто посмел с ним такое сотворить, и снова стереть в порошок, а потом — просто быть рядом с Локи. Всегда. Отец перевязывал его руку с глубокими кровавыми язвами от кандалов, а на ладони виднелось множество длинных, уродливых шрамов, и Тор тогда, отчего-то, подумал, что если бы не он, ничего этого не произошло. Как же он мог допустить?… — Локи, это всё моя вина, — он не замечает, как содрогается от его слов брат. — Прости. Я не должен был… Не дав ему договорить, Локи порывисто поворачивается к нему и крепко, насколько может, обнимает за шею, цепляясь пальцами за края доспехов, вжимаясь подбородком в плечо. Стакан с глухим стуком падает на ковер. — Не надо, — просит он в пол голоса, и горло хрипит от подступившего волнения. — Просто заткнись. Тор неуверенно кладет руки на хрупкую спину. Под ладонями ощущаются острые лопатки и ребристый, гибкий позвоночник, и сердце бьется часто-часто. Он сжимает руки сильнее. От Локи исходит едва различимое по сравнению с его собственным тепло и запах лекарств. А еще непомерно большое чувство отчаянного терпения. Он мелко дрожит и стягивает ткань в кулаки, ближе сводит слабые руки. Он совсем не такой, как прежде. И Тор не такой. Они оба давно повзрослели, каждый, как пришлось. Но эти объятия словно возвращают их обратно в детство. Возможно, это совсем не так, но очень хочется в это верить. Локи тихо всхлипывает, едва различимо, на уровне короткой дрожи в груди, но Тор слышит. Прохладная щека прижимается к его шее, колени утыкаются в ногу. Он осторожно гладит неровно обрезанные волосы. Локи судорожно вздыхает. Может быть, это не то, что обещал ему отец, не тот покой, не те наладившиеся дела. Но это уж точно не хуже. Он свободен, он любим, он защищен. И пусть его молния поразит прямо здесь, если этого уже не достаточно. — Тор, — зовет он тихо, стараясь не раскачать мысли, впервые за долгое время пришедшие в относительный порядок и покой. — М? — рука на затылке на мгновение останавливается. — Без волнений? Брат счастливо выдыхает куда-то ему в волосы. — Без волнений.