Свобода, защита, любовь

Фригга видела, как он бежит. Как несется изо всех сил, разбрасывая ногами снег, как вырывается с отчаянием смертника из стремительно преследующей его темноты. Метель вокруг сгущалась с каждой секундой, тяжелый мокрый снег заволакивал небо, и она боялась, что скоро не сможет его разглядеть, потому медленно пошла навстречу. Босые ноги проваливались в сугробы, но холодно не было. Он был далеко и приближался как-то неправильно медленно, так что у неё было время подумать. Почему она так остро его чувствует? Их связывает что-то невероятно сильное. Не его ли она искала в своих грезах? С каждой секундой ей всё лучше удавалось его разглядеть. Черные волосы хлестали по щекам, кожа то наливалась глубокой синевой, то становилась белее мела. Наконец, он приблизился к ней, едва не проскочив мимо, но она успела схватить его за руку. Он остановился и замер, тяжело выдыхая белесые облачка пара. Царица опешила. На неё в животном ужасе смотрели огромные рубиново-красные глаза её сына. Живого, пусть и потрепанного немного, в рваной одежде, с ободранными костяшками и мелкими ссадинами на лице. Но главное, что он был жив. — Локи, — прошептала она, обеими руками обхватывая его ледяную ладонь. — Мама?.. Он посмотрел на неё так, будто сделал что-то очень плохое, и это навсегда разделило их. И сколько бы он не желал вернуться, сколько бы она не звала, это держало его далеко от неё. Она погладила трясущиеся пальцы, протянула руку к его лицу. Кожа в месте прикосновения снова побелела, одна радужка замерцала голубым светом, будто остывающий уголёк. Он хотел сказать что-то еще, но вдруг с силой вырвался и схватился за грудь. Метель нахлынула сзади, обвила его колючими лапами, набросилась, как голодный зверь на теплое мясо, жестоко толкнула в снег. Он упал на колени и страшно, пронзительно закричал.

***

В ушах еще стоит этот полный отчаяния крик, когда Фригга просыпается от грез. Сны, наконец, привели её к сыну. Она точно знает, что Локи здесь, когда прямо в ночном платье входит в комнату и застает мужа, сидящего у его постели. Один смотрит на неё и мягко ей улыбается. Она вздыхает. Потом подходит к кровати и тоже садится рядом. Локи лежит на огромной подушке, заботливо укрытый теплым одеялом. Среди белых простыней его лицо, покрытое рассеянными тенями, кажется еще тоньше и бледнее, а черные волосы и вовсе делают его болезненно похожим на призрак. За целых шесть недель его так и не удалось достаточно выходить. — Мой бедный мальчик, — невольно вздыхает она вслух. Не верится. Её сын выглядит таким бесконечно уставшим, он стал старше, он как будто даже постарел немного, проступили мучительные морщинки и едва заметная седина. Она ласково гладит его по щеке, и Локи с тихим стоном поворачивает голову к ней. Один в последний раз смотрит на сына, потом легонько сжимает свободную ладонь супруги и выходит, прикрыв за собой дверь. Теперь с Локи всё будет в порядке, он почувствовал материнское тепло и не станет её бояться. Фригга снимает туфли, залазит с ногами в кровать и осторожно берет голову сына к себе на колени. Волосы стали гораздо длиннее, в них поблескивает редкое серебро. Под глазами залегли глубокие тени, и кожа в уголках будто потрескалась. В ней самой, в отличии от Одина, как ни странно, вера в то, что Локи еще жив, умирала куда быстрее. Видят Норны, с каким отчаянием она боролась с собой, сколько усилий прилагала, чтобы не потерять еще и надежду. И, наверное, единственное, что заставляло её ждать все эти годы — чистая, безусловная любовь к нему. Пока же остаются эти три: вера, надежда, любовь, но самая великая из них — любовь. И сейчас Локи спит на её руках. Сломанный, беззащитный, другой. Она не видела его так, как видел отец, но видела его иначе. Она чувствовала весь его страх, всю боль, всё отчаяние и слабость. На глазах выступают слезы. Фригга наклоняется и целует теплый лоб. Локи беспокойно вздрагивает, пытаясь ближе подтянуть к себе колени. Она гладит его по голове. — Тише, милый. Я рядом. Теперь всё будет хорошо.

***

— Мамочка, мне страшно. Она улыбается, распутывая большой кокон из одеяла, и берет мальчика на руки. Он прижимается к её плечу, обнимает за шею. Горячая детская щека касается кожи, кончики волос невольно её щекочат. — Тебе снова приснился плохой сон? — спрашивает она с сожалением. Милая головка кивает, и за кивком слышится тоненький всхлип. — Не плачь, мой хороший, мама рядом. Ты же знаешь, я никому не дам тебя в обиду. Это всего лишь сон. Она начинает медленно его укачивать, поглаживая по спине. — А если я сделаю что-нибудь очень плохое, ты всё равно будешь меня любить? — вдруг несмело спрашивает ребенок, и голос его трогательно дрожит. Самое страшное, что может с ним случиться сейчас — если она скажет нет. Фригга улыбается и крепче прижимает его к себе. — Ну конечно буду. Я же твоя мама. Мальчик, всё же, продолжает тихонько всхлипывать. Зачем он ей нужен такой? Бывают же дети гораздо лучше него. Конечно, он очень старается быть хорошим, изо всех своих детских сил, но он ведь знает, что у него не получается. Отец часто его ругает, а мама… — Давай, я кое-что тебе покажу. Она подходит к большому окну и ныряет под шторы. — Смотри. Видишь, как много на небе звезд? Локи поднимает голову и на мгновение волнение в его глазах сменяется восторгом. Он кивает и смотрит на неё в ожидании. — Столько же раз я буду тебя прощать, если ты сделаешь что-нибудь плохое. Что угодно. И я никогда не перестану тебя любить. В голубых глазах снова появляются слезы. — Честно? Фригга улыбается. — Обещаю. Локи снова прижимается к ней. Она гладит его по голове, умного мальчика, которому так часто сняться плохие сны. Мальчика, которого она не выносила, не родила, которого не смогла даже вскормить, но он об этом пока не знает. А для неё это не важно. Он называет её мамой, значит она действительно его мама. Его любит и отец. И в жизни их так много всего хорошего. Фригга целует мягкую макушку. — Расскажи мне еще раз, — сонно просит Локи, расслабляясь в её руках. — Кастор, Поллукс, Капелла, Бетельгейзе, Менкалиан… — начинает она, нежно его укачивая. И перед тем, как заснуть, Локи решает, что никогда в жизни её не обидит, никогда не заставит её плакать из-за него. Потому что она — самое дорогое, что у него есть в этом мире, да и в любом другом из миров тоже.

***

Небо в Асгарде всегда было высоким. Даже днем оставались видны разноцветные сполохи туманностей, а ночью они и вовсе зажигались невероятными огнями, поднимая небо еще выше. Локи часто смотрел в него и понимал, как много еще не знает, сколько всего ему не прочитать из книг, и что, какой бы длинной не была его жизнь, ему всё равно не удастся познать все тайны великого мироздания. Он знал многие имена звезд. Даже такие, каких не знают люди. Он видел рисунки бесконечных созвездий, меняющихся на небосводе, и рассматривал брызги далеких туманностей. Вселенная всегда внушала уважение и трепет. Она была прекрасной, недосягаемой, бесконечной. Он мог часами смотреть на яркие переливы и представлять, как взлетает в самое небо, как наполняется чистейшим звездным светом, как всё недоброе уходит из него, и он тоже становится чист. А потом он упал. Тяжелый груз вины, обиды и страха не дали ему удержаться на краю, и он просто рухнул вниз, желая забыться. Он надеялся, что там, в глубине, станет легче. Что тени прошлого отступят и не станут мучить его. Как же он ошибался. Звезды тогда вдруг стали злыми, колючими, они желали его крови, хотели уничтожить. Они не приняли его в свои объятья, а оттолкнул на самое дно, где ждала боль. Они тоже предали его. И когда позже его нашли и вернули в него жизнь, он понял, что весь мир, такой, каким он его знал — ложь. Что далеко не каждая история должна заканчиваться хорошо. Что цель вовсе не оправдывает средства. Что, стараясь что-то исправить, очень просто это сломать. И что помимо победителей есть те, кто терпит поражение. Он неожиданно повзрослел. И именно из-за этого, должно быть, им удалось его сломать. Не сразу, конечно. Хоть он и не мог владеть своим телом, но всё еще помнил, что существование не заканчивается на одной этой комнате. Что есть другая жизнь, и он даже когда ею жил. А то, что ему дают сейчас — это не правильно. Но в чем именно заключается эта неправильность? Почему так чуждо для него само понимание жизни, такой, во что она извратилась здесь? Да потому что он помнил, что был другой мир. Что был дом, были добрые звезды, и люди, которые обещали никогда от него не отказываться. И это давало силы бороться. Он не мог остановить руку, бичевавшую его, не мог сопротивляться, когда его вводили в магический транс и показывали то, чего никогда не было, но он еще не проиграл. Даже, если бы ему зашили рот, они не смогли бы заставить молчать его сердце. А сердце кричало: Ты был другим! Есть другая жизнь. Есть еще чувства кроме боли и отчаяния. Есть больше, чем ты видишь сейчас, намного больше, чем они говорят. Но его ломали с завидной настойчивостью. У них была целая система, и со временем, как бы не желал обратного, Локи начал забывать. Он уже не мог точно сказать, какие из событий реальны, а в какие его заставили верить. Кастор. Поллукс. Капелла. Была ли та ночь с плохими снами, когда мама пообещала прощать его столько раз, сколько будет нужно? Был ли отец, который тоже его любил? Или, может быть, он всё это себе придумал? Почему за ним до сих пор никто не пришел?.. Большая Медведица. И Малая. Полярная звезда. Он не принимал радикальных взглядов титана и до последнего, пока оставался в здравом рассудке, считал его власть тиранией, а никаким не стремлением к гармонии. Он был слишком упрям, чтобы добровольно стать покорным слугой, как остальные. Хоть он и родился монстром по крови, но его научили состраданию и справедливости. Он не хотел убивать. Он мог бы много добиться, стать действительно сильным, сильнее всех своих мучителей. Сильнее Эбони, Корвуса, Проксимы и женщины-киборга, имени которой он не знал. Танос с сожалением говорил, что в нем есть огромный потенциал. Ему явно не хотелось подчинять Локи себе насильно, тем самым уничтожая богатый ум и волю. Он жаждал искреннего подчинения. Ведь лучше уговорить, убедить, заставить, а не сломать. Но сам принц на его сторону бы не встал. И планы на него, как на нового члена Ордена, переменились — теперь из Локи ковали безвольное оружие, которое можно использовать, как заблаговолится, а потом снова запереть в клетке. Когда Танос счел, что его новый «экспонат» достаточно приручен, он отправил его на тренировочный забег. Локи уничтожил небольшой мир, не оставив и камня на камне, он сжег всё дотла, сам убил последнего живого и вернулся в крепость с победой. А когда позже у него отняли оружие и снова заперли в камере, он забился в угол, снедаемый чувством вины, и впервые за всё это время просто заплакал. Не во время очередной пытки, а просто, когда его оставили ненадолго в покое наедине с осознанием, что он натворил. Обманутое сердце заныло. Ты чудовище. Ты убийца. Ты монстр. Ты же сам знаешь, что таких нигде не ждут. Разве мог он так поступить? Это же был не просто какой-то пустой кусочек Вселенной, это был целый мир, в котором жили люди. В отличии от него, они умели радоваться, любить, они о многом мечтали, в них жила надежда. А теперь ничего этого нет. Пояс Ориона. Плеяды. Кассиопея и Персей. Она не простит его за это. Сколько бы звезд не было не небе, за это не простит. И как только Локи это понял, внутри него что-то сломалось. Он перестал сопротивляться и позволил им делать с собой всё, что они захотят. Было ещё много миров, и каждый раз он чувствовал, как держит в своих руках саму смерть. Но это был будто не он, а нечто другое, страшное, жестокое. Настоящий он жил теперь в камере, в темном углу, и мучился от чего-то невнятного, умирая изнутри. Как-то это чувство называлось… Когда хочется выть, царапать ногтями стену, рвать на себе волосы, или просто исчезнуть, раствориться в пустоте. Но какая теперь разница? Лица смешались в одну единую массу, стали чужими и страшными, они вспыхивали в моменты сильной боли неразборчивыми пятнами и таяли на грани сознания, когда он засыпал. Всё чаще он задавался мучительными вопросами, на которые еще недавно мог бы ответить, но не теперь. Как закончилась его жизнь в том, другом, возможно даже никогда не существующем мире? Кем он был? Обычным человеком, героем или преступником? Была ли у него семья? Или, может быть, он родился здесь и никогда не покидал эту камеру? Его ведь столько раз заново учили ходить и разговаривать, как учат обычно всех детей. Или детей не учат? Или детей не бывает? Его жизнь, похоже, так и закончится здесь. Ведь кому он теперь такой нужен? Сбитый с толку, затерянный, с невозможным беспорядком в голове и пустотой в сердце. Оболочка без воли, творящая разбой по приказу. У него даже нет цели, которой можно было бы оправдать средства. У него теперь попросту нет другого будущего, кроме этого. Кастор. Поллукс. Капелла.

***

Он открыл глаза. Сердце быстро стучало в груди. Воспоминания были столь ужасны, что он не сразу заметил нечто необычное. Но, приглядевшись, всё же разобрал — это было платье. Голубое, из мягкого шелка, легкое ночное платье. Он медленно и очень осторожно провел по нему рукой. В голове билась мысль, которую он никак не мог поймать из-за страшной путаницы, которую там развели. Взлетает ткань. Синие-синие от слез глаза смотрят прямо на него. А в следующее мгновение его поднимают на руки, и мир кажется непривычно большим и красивым. Ему показывают звездное небо и обещают его любить. — Мама, — выдохнул он, наконец. — Тише, милый, — она мягко перебирала его волосы, думая, что он всё еще спит. От её голоса сердце сжалось и больно затрепетало в груди. Локи резко сел, не замечая головокружения, и обернулся к ней. На лице отразилось сильное, какое-то совершенно детское, виноватое беспокойство. Он смотрел на неё точно так же, как тогда, во сне. Фригга пока не могла понять, что с ним происходит, потому просто ласково ему улыбнулась. Локи хотелось сбежать. Исчезнуть или спрятаться, лишь бы она его не видела. Лишь бы не смотрела так, как будто ничего не было, как будто он ничего не сделал. Так глубоко в нём укоренилась ненависть к самому себе, что его буквально выворачивало наизнанку под взглядом, полным нежности и безусловной любви. Как его вообще можно любить? Он ощущал себя чудовищем, на которое глазеют через прутья решетки. С жалостью и пониманием, хотя нисколько не жалеют и не понимают ровным счетов ничего. И хочется в ответ на такие взгляды то ли сквозь землю провалиться, то ли укусить неосмотрительно протянутую руку. Локи зло дернул плечом и уже собирался встать или, хотя бы, отвернуться, но Фригга вдруг наклонилась и ласково погладила его по щеке. Пальцы были мягкие и теплые, кожа пахла лавандой, как в далеком детстве. Внутри всё сжалось, к горлу поступила дрожь. Он быстро закрыл глаза, попытался сглотнуть слезы. Чувства были просто ужасными. Столько раз он представлял себе этот момент — что к нему снова прикоснется добрая рука, что боль отступит, и он станет кому-то нужен не как оружие или игрушка, а как живой человек. Но эти надежды давно ушли, оставив после себя лишь пустоту. И когда это, наконец, происходило с ним по-настоящему, то казалось каким-то чуждым и неправильным. После всего сделанного он был этого не достоин. Локи судорожно вздохнул, потом взял её ладонь и убрал от своего лица. Сделать это оказалось безумно тяжело. Он как будто отрывал от себя частичку себя самого. — Ты не должна тут быть, — сказал он тихо, севшим от волнения голосом. Он что же, правда должен её прогнать? Её, в которую до последнего верил, пока не взял в руки смертельной силы оружие. Ту, с кем провел всё своё детство и юность, ту, что воспитала его, как родного, хотя в нём не было ни одной капли её крови. Почему, ну почему она не смотрит на него, как в тех видениях! Почему нет праведной ненависти и гневных слез? Он теперь уже и не помнит наверняка, за что она должна его ненавидеть, просто так надо, наверное. Его ладони снова коснулись теплые пальцы. — Локи, посмотри на меня. Глаза упрямо опустились куда-то вниз. По щекам уже в открытую катились одна за другой слезы. Он покачал головой, как наказанный ребенок, весь сжался и бессильно зашептал: — Пожалуйста, не надо. Просто уйди, прошу. Я не… Но ему не дали договорить. Мягкие руки осторожно притянули его к себе, и он инстинктивно прижался к ней, не в силах больше сопротивляться. Его разрывало изнутри. В волосах снова завозилось тепло. — Расскажи мне, что случилось. Локи слышал, как плавно и глубоко бьется её сердце. Это немного успокаивало. Его собственное стучало быстро и поверхностно, отдавая тупой резью куда-то в легкие. — Я сделал… очень много плохого. Я уничтожал миры, вырезал целые расы. Убивал ни в чем не виноватых людей. И ты никогда… — он запнулся, проглатывая всхлип. — Ты никогда меня не простишь. — Ну что ты, милый? — голос стал таким же добрым и сочувственным, как в детстве; как будто не было всех этих лет, и всё это только плохой сон. — Ты не можешь сделать ничего, за что бы я тебя не простила. И никакое совершённое зло не заставит меня тебя разлюбить. — Но я сделал слишком много, — шепот сорвался в складки голубого платья. — Если бы только знала… — Помнишь Плеяды? А еще Персея и Кассиопею. Пояс Ориона, Туманность Андромеды. И тут в его груди с жаром разорвалась сверхновая. Она продолжала молча расчесывать черные волосы, а он рыдал, как ребенок, заикаясь и скуля, у неё на коленях. Весь груз вины навалился на него с новой силой. Локи вспоминал развалины, в которые превращались города, беспомощно кричащих людей, согнанных на площадь для расстрела, отчаянные вопли, когда у матери забирали ребенка, свист пуль, тела, насаженные на колья Эбони, и полные ужаса глаза. Его все называли монстром, а самым большим страхом стало, что однажды Танос решит натравить его на Асгард. Конечно, он тогда уже не помнил этого слова, но продолжал верить, что его дом не здесь. И лучше бы это было не так. Его боялись и проклинали. И только его палачи видели в нем не беспощадного тирана с черной дырой вместо души, а жалкое, сломленное существо, давящееся слезами и истекающее кровью на полу своей клетки. Он понимал — им играют. А вины меньше не становилось. Она накапливалась с каждым новым днем, давила всё сильнее, затягивалась в тяжелый узел где-то внутри, под сердцем. И, казалось, нету ничего, что сможет его развязать. Но теплые руки гладили по голове. Мутно, как будто из далека, до него доносились отзвуки старой колыбельной. Легкие судорожно вдыхали воздух, слезы иссякли, и накатила чудовищная усталость. И когда сознание уже почти ускользнуло в темноту, на висок легкой бабочкой опустился поцелуй. Это и правда скоро закончится, как плохой сон. Она всё еще его любит. А что же твой сын, королева?