Лаванда

— Салли, я люблю тебя, чел. — Я тоже тебя люблю, чувак. Слегка пухлые щёчки Фишера покраснели, благо, за протезом этого не видно. Руки вспотели, и голова неловко втянулась в плечи. Ларри любит его, как друга, это ясно всем (по-мнению Салли, конечно же), но сердце Фишера отказывалось принимать сторону большинства. Оно стучало так громко, будто отбивало ритм одной из песен «Смысловой фальсификации». Да и Джонсон хорош, как можно не заметить столь явных чувств со стороны протезника? Металлист либо невероятный дурак, либо гений маскировки, скрывающий свои истинные чувства. Как поэтично! Салли предпочитает первое. На самом же деле, ни то, ни другое. Ларри хоть и был дураком, но странное поведения Салливана не осталось для него незамеченным. Юноша, конечно, имел представление о «любви», но сам никогда не чувствовал бабочек в животе и внезапной сладостной окрыленности. Чувства Салли ему были понятны, но не знакомы. Ларри утыкается лбом в холст, ударяясь длинным носом. Боль отходит на второй план, все мысли посвящены лишь одному. Фишеру. Художнику нравились васильковые волосы, оставляющие за собой лавандовый шлейф. Нравились два больших топаза, занимающие места глаз. Пожалуй, ему нравилось все. Абсолютно. И это пугало парня больше всего. Что делать с неожиданным осознанием? Или не осознанием вовсе? Вопрос нужно решать как можно быстрее, это Ларри понимал точно. Бедный паренёк, вовлеченный в активное самокопание так и не заметил, как с холста на него смотрели два топаза вместо глаз, на которые ниспадали васильковые пряди.

***

Подул сильный ветер, он просачивался везде, умудрился даже прошмыгнуть под кофту худощавому пареньку, окутав выпирающие ребра. Не выдержала нападков и шея, в же тот час покрывшись мурашками. Салли съежился и, кажется, стал ещё меньше. У Ларри инстинктивно было поднялись руки, дабы обнять друга, да недавние открытия всё не выходили из головы, прикосновения стали ощущаться неловко, потому то Джонсон и остерегался их. Поразмыслив, что для металлиста является редкостью (если это не касается его безумной тяги к Салли), он снимает с себя шарф. Пара секунд и Фишер уже в уютном, шерстяном домике. — Ларри! Зачем? Ты же сам замёрзнешь! Синевласый забавно насупился, Ларри издал негромкий смешок. — Просто, ты был таким милым, вылитый котенок. Джонсон забывается, запуская руку в волосы друга (друга ли?). Те приятны на ощупь, мягки, словно волны, текут по пальцам. Он подносит их к лицу, ощущая родную лаванду. Секунда, две, три, Салли успел досчитать до восьми с половиной, когда до Ларри дошло, что именно он делает. Лицо стало багровым, но он лишь отмахнулся — ветер все-таки. Теперь настала очередь Фишера — ухмыляться. Нельзя сказать, когда именно Салли влюбился. Паренёк уверен, что по истечении недели. Если быть совсем точным, то сразу же, как только он увидел длинноволосого, с чёрной подводкой и ногтями, соседа.