Выходи из воды сухим

Аскеладд пинает упавшего Торфинна в бок, затем ещё и ещё раз. Новый удар оглашает крещендо сломанных костей — рёбер — и глухой болезненный стон. — Ты слаб, Торфинн, — роняет Аскеладд и чувствует горькое и привычное сожаление, которое лишь растёт день ото дня, после каждой неудачной попытки этого паршивца прикончить его. — Слишком наивный. Предсказуемый. Тупой. Так ты меня не прикончишь ещё добрый десяток лет. Руки крепко сжали жухлую траву, волосы потемнели от налипшей на них весенней грязи, и одежда превратилась в сплошное рваньё, но не от меча, а от собственной расхлябанности и неаккуратности мальчишки. Он же ни о чём другом не думает, кроме как о мести, брезгует обычным, человеческим. Аскеладд с трудом припоминает те редкие случаи, когда он видел Торфинна спящим или обедающим. Кажется, будто тот сутками сидит в ожидании нового поручения и, следовательно, награды, закипая подобно котлу, что вот-вот рванёт. И как же удачно получается, что взрыв приходится на время поединка. Прочие называют это удачей. Аскеладд знает, что никакая это не удача, а обычный расчёт и манипуляция. Торфинн ведётся каждый грёбаный раз, злится, бросается с головой, заранее целя острым взглядом в шею. Дурак. — В следующий раз… в следующий раз я точно убью тебя! Ты сдохнешь как псина! А я принесу твоё сердце в жертву духу моего отца, чтобы тот упокоился! Красота, данная ему от природы, уродуется этими отвратительными эмоциями. Ярость. Ненависть. Страх. Торфинн боится. И Аскеладд это видит. Когда клинок чуть сменяет траекторию и рассекает воздух вместо груди, когда в жутком взгляде проскальзывает смутный отблик жалости, когда с годами выкрики о скорой расправе теряют запал, но набирают громкость, будто бы для пущей убедительности. Только… кого он пытается убедить? Аскеладда, который за десять лет окончательно разуверился в чужой жажде убийства? Себя? — Не будет следующего раза. — Что?! — Торфинн вскидывает лицо, преисполненное шока и непонимания. — Какой смысл сражаться с тем, кто даже не пытается меня убить? Что в этот раз, что во все предыдущие, ты умудрялся промахиваться, а стоило чуть-чуть направить нож в сторону… — Заткнись, плешивый! Я просто!.. — Ты слаб, Торфинн. И я знаю почему. В три широких шага он подходит к лежащему на сырой земле мальчишке, спешно пытающемуся встать, но его движения непривычно неуклюжи и теряют ловкость, поэтому Торфинн позорно путается в собственных ногах и с громким ругательством валится на спину. Аскеладд ногой наступает на запястье руки, потянувшейся за одним из клинков в отдалении. Выхода нет. Сейчас преимущество — да и всегда — на его стороне. — Ты размяк. Позволил себе привязаться к убийце своего отца. — Заткнись! Замолчи! Закрой свой поганый рот! Тело под ним жалко трепыхается, Торфинн почти на грани отчаяния неосознанно бросает умоляющий взгляд, но Аскеладд неприклонен. Правда должна быть сказана. Услышана. Хватит с него всех этих лет, потраченных впустую. — Ты не хочешь меня убивать, Торфинн. Ты слаб. Длинные волосы падают на чужое лицо, и Аскеладд не может видеть слёзы в карих глазах, просто он знает, что мальчишка под ним дрожит не от разрывающей всё его нутро злобы, а от еле сдерживаемых рыданий. Перед Торфинном сейчас рушится целый мир, и пропадает смысл жизни. — Это… не так. Я тебя ненавижу! — Не оправдывайся, не хочу слышать от тебя этот бред. Вставай и уходи прочь с глаз моих. Аскеладд делает шаг назад, позволяя Торфинну подняться, выжидает ещё минуту, разворачивается и оставляет его одного. Хватит с него. Торфинн слаб и убивать его не хочет. Аскеладд с досадой вспоминает об оставленном на поляне мече и понимает, что сражался-то без него, думая, что справится голыми руками, ведь он сильнее, а затем поддых ударяет мысль-осознание. Он Торфинна убивать и не собирался. Он Торфинна на самом-то деле не сильнее.