crossfire

Балаам сипло смеётся и подмахивает пистолетом, словно дирижер: «Вставай, дружище!» Кирелл жаждет ему пересчитать позвонки за это «дружище», прострелить колено пушкой из почтового ящика, но Кирелл смеётся в ответ, потому что точно не хочет себе пулю между глаз. Она уже получила в их первую встречу. И во вторую. Он сыто улыбается, смакуя фальшь и поправляя ремни. Он знает, всегда что-то знает и оттого оказывается на шаг впереди, но непременно оглядывается, будто обещает: «Нам ещё целый мир под себя подмять». А Кирелл не сомневается, что подомнут — он и все демоны в его голове, потому что он и правда словно дирижер, а этот мир — внутри неё самой — пляшет под его дудку уже который день. Разрывается какофонией. Кирелл оглохла, забыла все молитвы в момент, когда Балаам её благословил, и вспомнила тогда, когда труп Хильды стал растворяться. Хильде многого не надо было — только умереть два раза там и тут, а ещё как следует выговориться. Кирелл умирала десять, двадцать и двадцать пять раз — но всё мало, всё зря. Кирелл, возможно, просто не находила правильных слов, раз у Филио она так и не заслужила понимания. Балаам же эти слова у неё вытягивал прямо из горла, срывал прямо с губ. Неправильные, злые — какими вымощена дорога в ад. Балаам скальпелем всё вырезал-вырезал их по телу и потом отмахивался, мол, не мои проблемы, что криво, не мои шрамы, зато мой — под глазом, вот полюбуйся, если так интересно. Правда красиво? Мы похожи. У Кирелл сердце ноет от свежих рубцов. С ним легко и сложно, правильно и неправильно. Шаг вперёд — и два шага назад, чтобы не дать Арго никого прикончить. Она вот-вот перестанет себя чувствовать героем в такие моменты: без Балаама не за что цепляться и некого винить, а он такой удобный и надёжный, всегда отыграет злодейскую роль и разграничит чёрное с белым; но затем проснётся и разрыдается от гнева у неё на коленях. И Кирелл тоже не сможет сдержаться, заплачет ему в плечо, осколками общих воспоминаний разрывая сердце. Зачем они так похожи? Ей почему-то пусто, до боли пусто без твёрдой руки и шёпота в самое ухо, без поддержки самого худшего лучшего друга, который удерживает её по горло в этом дерьме и стискивает у своей груди до боли в рёбрах. В дерьме, которого они нахлебались сполна, с которым знакомы. Поставить сюда диван и кофейный столик — всё, роднее дома не сыщешь. Балаам как в бреду цепляется и говорит, что не может один. Воскреснуть в том числе. Он не просит и тем более не умоляет — просто вдруг примиряется с этой мыслью, оставляя Кирелл на хвосте. Выкидывает все козыри, вырывая победу для них самым низким образом. — Если не знаешь, куда дальше идти — смотри на компас, — почти по-дружески советует он, исчезая вместе с первым дуновением ветра. По глазам видно, что не хочет ей судьбы такой же, как и у прочей нежити. Как у старика. — Балаам ждёт тебя, — скупо кивает Филио, положив ладонь на плечо. Даже пыль выедает лёгкие, пытаясь поскорее девчонку прогнать. — Это было его послание? — Да. Поспешим. Кирелл собирает мысли вместо вещей и решительно следует поломанной стрелке, потому что она ведёт её обратно к этому болвану и к матери, а Филио лучшего мотива, чтобы проглотить пулю, не нужно. Он оседает на пол, нашпигованный свинцом, и всё равно улыбается. — Да ты жжёшь, — ехидно подмигивает ей из отражения больничного зеркала Балаам.