новая американская мечта

Шоу-бизнес никак, ни под каким предлогом не терпел задержек, не давал какого-либо нормального отдыха и времени на это, но вспомнил я об этом, как обычно, в самый последний момент — когда закончил думать о том, что было этой ночью, если точнее. И, как обычно, я достаточно быстро собрал свои вещи, оделся, сдал ключи от номера и прибежал в автобус, где все меня уже ждали и были готовы к выезду. Энди болтал с Тейлор, Себастьян втыкал в телефон с лицом, будто разгадывал величайшую тайну человечества, а Эмерсон курил. Он улыбнулся, когда увидел меня, и приветливо кивнул. Я сделал то же самое в ответ. Выебал меня, так ещё и улыбается, как ни в чём не бывало, патлатая дрянь. — Где тебя черти носят? — Я обернулся на голос Тейлор, что отвлеклась от разговора с басистом, и в ответ ей усмехнулся. — И тебе привет. — Прибила бы тебя, да жалко, — устало выдохнула Тейлор.  Почти в тот же миг она что-то бросила Энди напоследок и умчала к водителю, а я бросил сумку с вещами на койку и плюхнулся рядом.  — Выдвигаемся, — громко объявила девушка, и в ту же секунду Эмерсон выбросил сигарету и зашёл внутрь, закрывая за собой дверь.  Пока он шёл к себе, мы переглянулись. Клянусь чем угодно, хоть жизнью матери, но в холодных глазах напротив сверкнула знакомая, чуть безумная и хитрая искра. Та самая, которую успел заметить ещё при первом поцелуе, в этом же грёбанном автобусе. Зрение меня точно подводить не могло, не настолько с моим телом всё плохо. — Позволишь узнать, почему тебя так долго не было? — поинтересовался барабанщик. На его лице нарисовалась едва заметная, кривая ухмылка, которую мне так и хотелось стереть самыми различными способами, что приходили в мой извращённый разум, но я лишь хмыкнул. — Мария звонила, — отмахнулся в ответ. — Поговорили, трали-вали… А не то что ты подумал, ты… — Мария? — перебила Тейлор, тут же оживившись.  — Ага. Сказала, что будет ждать нас в Нью-Йорке. Она там записывает альбом сейчас. — Передай ей, что мы первые в списке её гостей, — вклинился Энди, и я кивнул ему. Мария не только для меня — для всех нас была словно второй матерью, даже для матёрой в индустрии Тейлор. Бринк спасала и меня, и других советами и не только — именно она стала тем человеком, благодаря которому мы преуспели в карьере. Когда никто не хотел выступать с нами, когда остальные швыряли в нас дерьмом [словесно, разумеется, хотя иногда и почти буквально], Мария взяла никому неизвестных парней из разных пригородов под крыло и разглядела если не талант, то страсть к музыке. У неё мы отыграли первые масштабные концерты, пусть и на разогреве, но благодаря ней нас заметили. И… теперь «Боги» здесь.  Я никогда не смогу передать никакими словами, насколько лично я ей благодарен. Не только за придачу мне и группе известности, но и за другие моменты. Моя мать не стоит и гроша по сравнению с ней — слишком много Мария сделала для меня.  Даже тот небольшой разговор про мои странные чувства… Мне стало как минимум легче. Осталось только сдержаться и не расцеловать её по прибытии в Нью-Йорк. А пока нас ждал Балтимор. И, вновь переглянувшись с лисьим взглядом Эмерсона, я отчётливо понимал, что веселье не то что ждало нас — оно жаждало нашего присутствия в этом чёртовом городе. Возможно, подумалось мне, тур не был такой уж большой ошибкой. Или ошибкой вовсе. Эмерсон ёбанный Барретт, ты меня уничтожаешь, но как же я полюбил это.  Я расположился на койке, подвинув сумку к углу ногами, и уткнулся в телефон, дабы отвлечься хоть как-то. Вся эта какофония из мыслей и желаний едва не заставляла меня взвыть, но в то же время невозможно отделаться от мысли, что мне нравилось то, что происходило. Точнее то, что разгоралось внутри меня.  Раньше бы я назвал это чистой воды сумасшествием, а сейчас… Да, это было в некоторой степени безумием, но настолько манящим, привлекательным и приятным на вкус, что хотелось ещё. Настолько, что я был готов на всё ради хотя бы мимолётного прикосновения к Эмерсону снова. Почувствовать его губы, сильные руки на шее и тепло внутри себя.  Господи, Ремингтон, во что ты превращаешься?..

* * *

— Раз, два, три, четыре, давай! Удар, первый, второй, десятый и далее, гитарные и бас-партии — даже с ушными мониторами я был готов оглохнуть от смеси звуков, но мой голос, казалось, перекрикивал их всех. Сотни рук тянулись ко мне, желая прикоснуться, будто к Господу, и я дал им это, как только прыгнул в толпу. Смешались сотни запахов, сотни эмоций и ощущений, но одно знал наверняка — мой опьянённый жаждой внимания мозг влюблялся в это чувство с каждым концертом всё сильнее, в каком бы состоянии не находился. Может, где-то на задворках сознания, но я абсолютно точно смаковал все моменты с выступлений, как самый лакомый кусочек. Это был один из немногих плюсов моей жизни — знать, что тебя абсолютно любят просто за твоё существование, за твой голос и за тебя. Я как никогда чувствовал себя на вершине мира. В том числе и потому, что чувствовал на себе взгляд из-за барабанной стойки. Ох, Эмерсон, не можешь держать себя в руках даже сейчас? Любуйся, любуйся, пока есть возможность. Не одному мне страдать, в конце-то концов. Концерт длился будто каких-то жалких полчаса, но то ли из-за моего состояния мне так показалось, то ли просто время летело с космической скоростью. Меня едва ли не силком вытащили из голодной толпы, чтобы поклониться дружно напоследок фанатам и уйти за сцену, где нас ждали крю и уставшая, но довольная выступлением Тейлор. — Всё супер, все молодцы! — Момсен похлопала каждого по плечу, и в благодарность я ей кивнул.  Физически я был вымотан, как если бы меня выжали аки половую тряпку, но не жаловался: концерт и правда прошёл на ура. Даже мне понравилось, а угодить моему внутреннему миру — та ещё задача, но справиться с ней однозначно удалось. Интересно, как пройдёт концерт в Нью-Йорке, где будет гораздо больше людей, если сейчас я оказался более, чем доволен? Эмерсон… Он стоял неподалёку от меня, о чём-то болтая с братом, пока они оба шли паковать вещи. Вспотевший, с мокрыми и чуть вьющимися тёмными волосами, вымотанный — Барретт казался ещё привлекательнее, чем был в обычной жизни. Мне хотелось догнать его, что-то сказать, но моё тело смогло лишь замереть на месте в попытке перевести дыхание и смотреть вперёд. Прямо на него.  — Эй, отвисай, глиста. Бирсак легонько толкнул меня в плечо, отчего я дёрнулся, не сразу поняв, что происходит. — Опять о нём задумался? — Его прищуренный взгляд, издевательская интонация так и просили дать ему по роже, но в ответ я только закатил глаза. — Да иди ты, бля. — Я оттолкнул Энди от себя, расплывшись в заёбанной, но до усрачки недвусмысленной ухмылке, и, наконец, пошёл вперёд — в гримёрку к остальным, чтобы собраться и уйти.  — Да ладно тебе, я же говорил, что вы отлично смотритесь вместе, — догнал меня басист. — Скажи ты ему уже хоть что-нибудь, а то так и будете в гляделки играть. — А тебя это ебать не должно, — хмыкнул я в ответ. — Да уже только слепой не видит, как вы таращитесь друг на друга, муженьки, — выдохнул Бирсак, и я остановился снова. Он сказал что?! — Чего?.. — переспросил, а мои глаза вцепились в Бирсака самым пронзительным взглядом. Я будто пытался в нём прожечь дыру, заглянуть внутрь и узнать все потаенные секреты, вынуть их и забрать себе, лишь бы никто больше ничего не узнал. — Ну… — Энди неловко почесал затылок, остановившись рядом. — Слушай, по вам правда видно, что… Между вами есть какая-то химия или что-то типа того. Понимаешь? Если он ещё похож на человека-загадку, то ты — вообще нет. По тебе всегда всё видно. — Остальные заметили? — Я не особо вслушивался, что там нёс басист, меня волновало лишь одно. И ожидание ответа показалось мне ебучей бесконечностью, помноженную на сотню. Мне вот вообще не хотелось, чтобы кто-то о чём-то догадывался. И тем более — расспрашивал меня об этом. Это, блять, вообще ничьё дело, учитывая ещё и то, что я сам до конца не разобрался, что чувствую. Не хватало чужое мнение с вопросами выслушивать.  — Не спрашивал, не знаю, — пожал плечами Бирсак, и только тогда я смог выдохнуть. — Но мне уж точно всё давно понятно. — Какой ты, бля, проницательный, — с сарказмом выдал в ответ, скорчив рожу в попытке спародировать товарища. — Тебе в гадалки надо с такими навыками. — Да не обижайся ты. — Бирсак с усмешкой похлопал меня по плечу. — Но в шпионы тебя точно не возьмут. — Это тебя не возьмут, языкастая ты дылда, — цокнул языком я, продолжив путь до гримёрки, минуя суетящихся крю. — Всех выдашь с потрохами. — Не-а, только тебя, — подмигнул он, когда обогнал меня, и нырнул в небольшое помещение первым. Как и все, я стал быстро собирать вещи, чтобы поскорее освободить помещение и принять душ, потому что несло от меня, как от дворовой собаки, если не хуже. Стоило бы привыкнуть за столько времени работы, но нет, гигиена была для меня одним из первостепенных вопросов. Естественно, не тогда, когда единственное, что я в состоянии сделать — открыть глаза и целыми днями валяться в позе звезды, глядя тупым, стеклянным взглядом в потолок, размышляя о том, как было бы классно исчезнуть прямо сейчас. Когда вокруг меня — свалка размером с дом, в голове — свалка ещё больше, и я сам в целом становлюсь олицетворением помойки.  На пути в номер, пока мы все сидели потные и разгорячённые после яркого концерта, я уставился в стол, сидя на диванчике. Себастьян увлечённо переписывался, судя по всему, с Ларисой, Энди посасывал пиво, а Тейлор о чём-то переговаривалась с водителем. Но сидеть в одиночестве с хаосом в собственной голове мне пришлось недолго: рядом плюхнулся Эмерсон. — Эй, — позвал меня он, тем самым заставив посмотреть на него с немым вопросом в глазах, — ты как? Что-что, а барабанщик был искусным мастером сложных вопросов. С одной стороны, всё было очень даже неплохо. Я чувствовал себя на высоте, мне хотелось продолжать то, что я делал, и вина во всём этом лежит целиком и полностью на парне со странными шляпами, но по другую сторону баррикад роились самые разные вещи, которые так и кричали мне: «Что, твою мать, происходит?!» — а я не мог ответить. Хотелось кричать во всё горло, носиться, словно сбежавший из дурдома, а кровь внутри бесконечно кипела, создавая внутри яркое пламя, что разгоралось сильнее с каждым блядским днём. Слишком много энергии, эмоций, слишком много меня. И Эмерсона. Куда же, блять, без него. Я неопределённо пожал плечами. — Ну, лучше чем раньше уж точно, — ответил я с усмешкой. — А так… Всё по-старому. Схожу с ума, но в более позитивном варианте. — Всё ещё стоит ждать от тебя удара в нос? — Зависит от того, как будешь себя вести. Эмерсон закатил глаза и на пару секунд отвёл взгляд, отчего я негромко рассмеялся и шутливо толкнул в плечо. Ну… В каждой шутке есть доля правды, да? А Эмерсон далеко не дурак, чтобы не понимать этого.  — Уж постараюсь вести себя хорошо… — поддразнивал он, подхватывая моё настроение. В следующее мгновение Барретт наклонился ко мне и, пока я впал в ступор от его горячего дыхания на своей оголённой коже, дёрнувшись то ли от неожиданности, то ли от того, насколько это приятно ощущалось, он добавил: — …Mein lieber*. Блять. Вот сука. Гадость длинноволосая. Желание придушить его собственными руками резко разразилось где-то внутри, но оно перекрывалось странным, тянущим чувством в животе, словно желудок сворачивался в бантик, а я жаждал больше.  Я не хотел, чтобы он останавливался. Как же, блять, мы не вовремя ещё ехали в этом ебучем автобусе. В голове даже возникла мысль вырвать руль из рук водителя и вдарить по педали газа что есть сил, но управление машиной — явно не мой конёк, и в нынешней ситуации это кончится плохо. А подыхать в аварии я ещё не готов, да и товарищей утаскивать за собой на тот свет — тоже. Я томно выдохнул, с трудом сдержав желание сказать что-нибудь едкое ему в ответ или вовсе вцепиться прямо при всех. Сукин сын, знает, как заставить меня почувствовать всё и сразу в одно мгновение. — Вот и умница, — усмехнулся ему, взъерошив чужие мокрые волосы. Спустил всё на шутку, лишь бы дать понять, что, чёрт тебя побери, не здесь, полуебень ты эдакий.  И он понял. Эмерсон чуть отстранился от меня, откинулся на спинку дивана, бегло изучая меня, будто видел в первый раз. Будто ему… стала действительно интересна каждая деталь меня и моего тела. — Рем, можно вопрос?  — Надеюсь, что не интимного характера, я на такое только за деньги отвечаю, — выдохнул я, подперев голову ладонью. — Ну? Барретт, кажется, мешкался, и я, наверное, впервые видел его таким. Нерешительным, может даже чуть смущённым, — что-то такое мелькнуло в оливковых глазах, — а оттого моё любопытство возросло в квадрате.  — Чем ты… Автобус остановился, и вопрос Эмерсона был прерван громким, хриплым голосом Тейлор, которая, тем не менее, явно хотела быстрее от нас отвязаться и передохнуть: — Приехали, бегом по будкам. И, не желая испытывать терпение и нервы Момсен, мы почти одновременно схватили вещи и вышли из автобуса, а после — разошлись по номерам. Я немного задержался перед дверью, бросил взгляд на Эмерсона, чья комната была соседней, и, не дождавшись ответных действий, зашёл внутрь. Сумка — на кровати, а сам поплёлся в душ, где некоторое время просто стоял под струями прохладной воды, не шевелясь и дыша с определённой периодичностью. Мне было пиздецки интересно узнать, что хотел спросить Эмерсон, но больше всего вопросов вызывало происходящее у него внутри. Что он чувствовал по поводу всего того, что происходит между нами? Помимо ебучего «hassliebe», который прямого ответа мне не дал. Чего он хотел от меня? Чего он добивается? Или, может… Уже добился?  А я? Что с тобой происходит, придурок? Какого хрена ты позволяешь ему всё это, какого хрена ты чувствуешь себя, как старшеклассница при виде его? Какого хрена он с тобой сделал и что теперь с этим делать? А надо ли делать?.. Я потёр лицо ладонями, смывая макияж и пытаясь превратить мысли во что-то понятное и мало-мальски адекватное. Получалось плохо, но хотя бы попытался. Соберись, твою-то мать, Ремингтон Лейт, соберись!  Вот. Вот, чего мне не хватало — собраться. Потому что сейчас я напоминал скорее разбитое, непонятное нечто, чем целую и ясную конструкцию.  Кран выключен, полотенце сдёрнуто с крючка. Кое-как вытерся, взъерошив и без того непослушные после душа волосы, и задержал взгляд на своём отражении.  Всё тот же. Не поменялось ничего, кроме как… Взгляда. Он стал более живым. Влюбился, Рем, влюбился. Сука, ну нет. Да быть того не может. Хотя, я сам это сказал Марии, но… А умею я вообще любить? Откуда я знаю, что это именно оно? Что вообще такой, как я, мог знать о любви? Когда мне изменила бывшая, мне было больно и обидно не потому, что у меня были какие-то чувства, о нет. Всё гораздо проще: она пошатнула моё ёбанное эго, так ещё и в тот момент, когда мне перманентно хотелось вскрыться. Всегда изменял я, а тут вышло абсолютно наоборот, и… Блять, лишь от одного такого фактора я ненавидел себя. Ну отлично, не хватало ещё былое вспоминать. Нет, нет-нет и нет, всё, что было в прошлом — остаётся там же, помнишь? Каким бы подлым ни было.  До меня только сейчас дошло, насколько же внутри меня много гнили. Разве такой может полюбить? Такого можно полюбить в ответ? Иногда мне казалось, что Энди просто шутил, когда говорил раньше, что я ему нравлюсь, но… Нет, никаких приколов. Абсолютно серьёзно, с уверенностью в небесно-голубых глазах он признавался мне тогда. Я не мог ответить тем же, просто потому что не чувствовал ничего, помимо дружеского тепла и нечастого возбуждения, и не чувствую сейчас. Возможно, это покажется смешным, но полюбить парня для меня всю жизнь равнялось чему-то невозможному. Секс — дело одно, а вот романтика, сюси-пуси…  «Ты снова отрицаешь очевидное. И теперь настоящее». Кажется, Мария попала в точку. Или нет… Господи, почему я должен разбираться с этим сам? Почему ещё не изобрели волшебной таблетки, дающей ответы на все вопросы, или просто нельзя заменить мозг на другой, нормальный? Что угодно, но ради прекращения этого потока бессвязных, быстро сменяющихся мыслей, я был готов почти на всё. Хотелось напиться. Или удариться во что-то более тяжёлое, лишь бы перестать думать, чувствовать и ощущать. Как же забавно: то устаю от дыры в груди, то бешусь, когда она заполняется. Хотя в моём случае правильнее сказать «переполняется, выливаясь жгучим ядом в по всему поганому телу».  Но, вместо уже знакомой бутылки крепкого или веществ, лениво прошлёпал к тумбочке, высыпал пару таблеток на ладонь и на сухую проглотил, морщась от горького вкуса. Господи, если так пойдёт и дальше, то не за горами и возвращение к старым-добрым «друзьям»… Надо бы покурить и лечь спать. Скоро меня будет вырубать, и, чтобы хоть немного освежить голову, мне требовалась сигарета. А у кого же её не стрельнуть, кроме как у уже знакомого мне барабанщика? Энди наверняка спал, поэтому была не была. Ебучий случай, не просто нужен отдых от этого патлатого, но нет, матушка Судьба подкидывала как можно больше ситуаций, чтобы мы пересеклись. Или это намёк Вселенной, а я, тупой, не понимаю, или мне, идиоту, пора уже купить себе самому пачку. И мозг тоже не помешало бы. Я нерешительно мялся возле соседской двери, стоя в той одежде, которая первой попалась под руку. Так ещё и мокрый, как помойный котёнок какой-то. Лишь бы, сучёныш, не заржал, как только дверь откроет. Ты мужик уже, Реми, давай, не тяни кота за яйца.  Постучал. Эмерсон открыл почти сразу. Неряшливый и сонный, тоже с мокрой головой, выглядевший, как луна на тёмном ночном небе, окружённая россыпью звёзд, показался из-за двери. — Извини, что поздно, — первым заговорил я, — но у тебя не будет сигареты? Не могу свою башку успокоить. Эмерсон слегка прижмурился, помедлил с ответом, но в конце концов молча открыл дверь шире и впустил меня в свою временную обитель. Она выглядела так, как я, почему-то, себе и представлял: небольшой беспорядок, который можно было исправить минут за пять и то — собрав вещи в сумку, — но он никак не мешал и не отторгал. Я-то всегда был таким же, если не хуже, уж не мне кому-то диктовать, как жить и как убираться.  Барретт прошёл к комоду, схватил лежавшую на нём чуть мятую пачку и, сначала взяв сигарету себе, протянул её мне. Немного поковырявшись — руки-крюки, в семье не без урода, всё-таки, — я взял покурить и себе. — Пойдём, — прохрипел он и прошёл к балкону.  Я молча шёл за ним с сигаретой в руке, тогда как он уже зажал её меж губ. Едва мы успели преступить порог — он подкурился, а после помог и мне. Периодически поднимавшийся ветер мешал огню нормально загореться, так что он одной рукой загородил часть моего лица, а я заботливо выставил свои в неком жесте помощи. Едва-едва мне удавалось ощутить его грубоватые, сухие ладони, но было достаточно для того, чтобы распалить внутри желание схватить их, сжать, переплести наши пальцы. Но… Не мог решиться. Мне пока не хватало на это смелости. Юный, старый я, сказал бы: «Ты совсем долбоёб? Ссыкло, давай, вперёд и с песней!» — а нынешний бы горько усмехнулся и покачал головой.  Это не так легко. Особенно с тем, к кому чувствуешь нечто новое, неясное, чего боишься и жаждешь одновременно. И непонятно, как отреагировал бы он, ведь… Эмерсон так ни разу прямо и не ответил на мой вопрос.  Может, оно и к лучшему. Хватало и того, что мы вот так стояли на балконе, покрывались мурашками из-за редкого вечернего ветра, наблюдали за жизнью с высоты птичьего полёта и наслаждались звуками города. Именно наслаждались — они не раздражали, не казались тяжёлыми или навязчивыми, нет. Всё идеально гармонировало друг с другом сейчас, и даже захотелось поглубже вдохнуть в надежде с кислородом отпечатать каждую маленькую деталь внутри себя. — Как тебе с нами? — вдруг вырвалось у меня. Язык зажил своей жизнью, ведь на уме было совсем другое, но… Слово не воробей, что уж тут.  Эмерсон продолжал смотреть вдаль, оперевшись локтями на балконные перила и медленно затягиваясь. — Меня всё устраивает. Кроме тех моментов, когда все вокруг готовы друг друга в клочья разорвать из-за какой-нибудь херни. Я усмехнулся. Да уж, «любимое» наше с Себастьяном занятие. — С кем не бывает, — дёрнул плечом я, затянувшись. — Я и не жалуюсь. Знал, на что иду.  — И на что? — На самый огромный риск в своей жизни. В этом Эмерсон однозначно был прав. Жизнь — это риск, а жизнь музыканта — риск в кубе, потому что никогда не знаешь, от какого твоего жеста или песни всё может полететь к чертям собачьим, а когда это вознесёт тебя до небес.  — Но мне нравится, — добавил Барретт.  — Что именно? — Участвовать в этом цирке на выезде. Мы оба негромко засмеялись, а моя рука на автомате потянулась к волосам, взъерошивая их, превращая в подобие гнезда. Хотя, наверное, там бы и птицы не поселились.  Взгляд скользнул по Эмерсону. Всё такой же аристократичный, изящный и вместе с тем сильный. Обворожительный лжец, но меня этим не купить. Я знал, что он просто в очередной раз плевался сарказмом, и что-то не давало ему ответить прямо. Бирсак был прав: человек, бляха муха, загадка. И почему люди ещё не научились читать мысли других?.. — Не, правда, — вклинился я, — что тебе нравится? Эмерсон замолчал снова. Он молча сделал несколько затяжек, глядя куда-то вдаль, и только через, наверное, минуты две посмотрел на меня. — Всё.  Я усмехнулся. — Даже такой, как я? — Я театрально тряхнул головой, отбрасывая мокрые волосы с лица. Послышался смешок. — Иногда, — честно отозвался Барретт. — Иногда хочется тебя прибить, но… В нашу первую встречу я думал, что мы передерёмся на следующий день. — Почти угадал, — подметил я, виновато улыбнувшись, вспоминая про его несчастный нос.  — Всё могло быть и хуже, Рем, — негромко произнёс Эмерсон. Он затянулся в последний раз и выбросил сигарету куда-то вниз. — Так что… Считай, что ты мне нравишься. Я замер. Мне кажется, не то, что дышать стало невозможно — сердце и вовсе отказало. Нет, Рем, он ничего такого не имел в виду. Нравишься как товарищ по группе, как друг, всё вместе… Всё вместе? Только не задавай тупых вопросов, боже, закрой свой поганый рот. — Считай, что это взаимно, — немного отзеркалил фразу барабанщика я, усмехнувшись, при этом про себя молился, чтобы Эмерсон не догадался о том, что творилось у меня внутри на самом деле. Я сам-то, блять, догадаться не мог, а тут ещё не хватало, чтобы именно он прознал о моих неладах с собой, оказавшись под кожей и засев там. Впрочем, с последним он и так отлично справлялся. Мы пару мгновений смотрели друг на друга в полной тишине, нарушаемой лишь шумом машин и свистом ветра, и мне стало не то что бы неловко, скорее… Немного не по себе. Отчего — сам уже запутался и выяснять не хотел. Не хватало ещё посреди разговора застрять в паутине собственного разума и стоять, как идиот, хлопая глазами. — У тебя сигарета тлеет, — заметил Барретт, кивнув на руку, в которой был окурок. Содрогнувшись, я опустил взгляд. — Да бля, — тихо выдохнул я и, коротко затянувшись, выбросил несчастную сигарету туда же, куда и Эмерсон — вниз, в неизвестность.  Главное, чтобы не упала кому-нибудь на голову, а то будет неловко. — Спасибо за… — Не стоит, — отрезал Эмерсон. — Это всего лишь сигарета. — И за разговор тоже, — добавил я. — По крайней мере, я, может, засну сегодня лучше. — Я не сказал ничего такого, но если тебе от этого лучше… — Не представляешь, как. Эмерсон кротко усмехнулся, с присущей ему хитринкой. Я всё ещё не привык к ней: то ли что-то задумал, то ли просто особенность его мимики. Впрочем, это было не так важно, ведь так или иначе он всё равно сделает то, что захочет. Всегда. Отродье малолетнее, убить охота, но… Не могу. Сердце останавливало. Сволочь. Он подошёл ко мне чуть ближе, и, мне кажется, даже расслышал, как забилось моё сердце. Будто подросток перед первой влюблённостью, боже… Но я не пошевелился. Максимально старался не выдать себя, ибо ситуация тогда стала бы не то что неловкой — комичной. Как из самого банального ситкома, где сценарий — сплошной штамп на штампе и штампом погоняет. — Это главное.  Его тон стал чуть тише, ниже, почти слился с голосом города. «Почти» потому, что он всё равно выделялся на фоне всех этих ярких вывесок, шума машин и тысяч безликих людей. Эмерсон был звездой в этом тёмном, однообразном лесу. Кажется, я реально съехал с катушек окончательно, если начал так думать. Барретт взъерошил мои волосы, заставив меня зажмуриться. Я слышал его смешок — смешно ему, блять, я тебе сейчас посмеюсь. И мой ответ не заставил себя долго ждать: обхватил его рукой за шею, заставив чуть нагнуться, и сам растрепал ему волосы, стараясь сильно давить на голову. Не дай бог дыру ещё пробурю, а на другого барабанщика я не соглашусь никогда в жизни.  — Ах ты… — пробурчал он, извиваясь, пытаясь выбраться из моей хватки. — Не-не-не, не так быстро! — со смехом проговорил я, всё ещё ероша чужие волосы. Эмерсон всё же вырвался спустя пару наших подпрыгиваний и покачиваний в стороны на балконе. Оба пытались отдышаться и смотрели друг на друга. Растрёпанный, улыбающийся, со светящимися ярче солнца в зените глазами цвета распускающейся листвы — самое прекрасное произведение искусства, которое мне доводилось видеть. Его низкий, прокуренный, гортанный смех — лучшая музыка, и идеальнее не смогу создать даже я. И удержаться здесь невозможно. Никто бы не смог. Что уж говорить про меня, у которого вместо мозгов — опилки с примесью странного чувства, бурлящего во мне каждый грёбанный раз, когда стоит просто посмотреть на него? Как же я тебя, сука, ненавижу.  Hassliebe. Он был полностью прав. Одним резким и быстрым движением я схватил его за ворот сыроватой футболки, смерил расстояние между нами до считанных миллиметров и, зажмурившись, как спермотоксикозный подросток перед первой влюблённостью, накрыл его губы своими. Вкус неизменных сигарет с шоколадным привкусом отпечатывался на языке, я смаковал каждый миг, в то же время борясь с желанием сожрать его к чёртовой матери.  Он отвечал мне, и я понятия не имел, что творилось у него внутри и творилось ли вообще — мне и не особо важно, потому что самое главное то, что он делал. Что он давал мне то, чего я так желал, и почему-то разум уверенно заявлял мне: это взаимно. А может, это сердце… Да какая к херам разница, когда мир вокруг погас, и всё, что оставалось у нас — тепло наших тел, наши губы и распаляющееся желание обладания друг другом. Я не хотел, чтобы это когда-либо заканчивалось. Пусть мир расколется, пусть Вселенная свернётся обратно в маленькую точку, но никому не позволю отнять у себя этот момент и его. Не в этой жизни. Я, блять, сражусь с целой армией в одиночку ради того, чтобы это не прекращалось. Никакая музыка, никакой стих, ничего в мире не передадут то, что происходило внутри меня. То, что как это ощущалось. Эмерсон почти в буквальном смысле стал моим кислородом.  Поцелуй, без капли разврата, наполненный всем тем искренним, что ещё живо во мне, разорвал первым я. Не знаю, что меня дёрнуло, но… Мне просто захотелось посмотреть на него. Снова. Как будто, блять, не насмотрелся в туре, когда мы видимся каждый ебучий день.  Слова, которые хотелось сказать, с космической скоростью проносились в голове, но ни одно не решался произнести. Тело отказывалось нормально работать, и какое-то время мы так и стояли: он, притянутый ко мне за футболку, и я, держащий его довольно крепкой хваткой, опасаясь отпускать, но и притягивать к себе снова тоже не рисковал. Я ненормальный. В самом прямом понимании этого слова. Больной на голову. Что я, нахуй, творю? Что вообще мной движет? Какого хуя, Ремингтон? Я долго молчал, не понимая от слова совсем, что сказать, и надо ли.  — Я… — В конце концов, сглотнув вязкую слюну и пытаясь успокоить бешено бившееся сердце, выдавил из себя, но почти тут же был перебит.  — Не нужно. И в следующую секунду уже он притянул меня к себе и сминал мои губы с ещё большей жадностью, чем я до этого.  Я не колебался ни секунды. Я не мог ему не ответить. Да, я сдался, я проиграл этот бой, но результат оказался лучше, чем возможно себе представить. Я боялся. Боялся того, что может последовать дальше. Боялся неизвестной дороги, ведущей к конечной точке, где никто из нас не знал, что нас ждёт. К чему мы оба в итоге придём? Одному Богу известно, если он вообще существовал.  Я боялся и вместе с тем хотел этого. Хотел его, полностью и без остатка. Чего во мне было больше — сам не знаю, я запутался окончательно, но важно лишь одно… Городские огни, шум бесконечных дорог, витающий в воздухе шлейфом запах сигарет и его губы на моих.