расстрел

«Тебя не вытравить из моей головы Ты въелся в кровь как будто самый дешевый дым Ты мой мальчик, красивей всяких фотографий Насилуй мою душу, не закапай кафель» Неизвестно какую уже бессонную ночь Тоору исписал и измарал синими чернилами почти исписанной ручки белоснежные листки тетради, куда он обычно фиксировал кратко и непринуждённо записи с лекций. Ему совсем плевать — для него важнее дописать эту песню, которую впервые пишет для кое-кого определённого. Иначе без неё он никогда не сможет осмелиться признаться в своих чувствах человеку, который давно знает про них и делает вид, что не замечает постоянного, пристального и влюбленного взгляда в свою сторону. Вот так-то. Ойкава устало вздохнул, положил ручку на черновой вариант песни и потер лицо руками, пытаясь хоть как-то сообразить когда в последний раз он спал. Не дремал жалкие полчаса, не лежал с закрытыми глазами и бескрайним потоком мыслей об Иваизуми, а именно спал. Его разум до безобразия шумно твердит ему, что это все не стоит его сил, что ему не ответят взаимностью, так как... Просто не ответят — именно так отвечает на многочисленный вопрос Ойкавы голос в собственной голове, от которого сердце в груди до бессилия привычно щемит. «А смерть придёт и будет в карие глаза смотреть И будет гром, кислотный ливень, ядовитый мрак - Когда в тебя влюблялся, было всё примерно так» — Какой я дурак... — Ойкава грустно усмехнулся самому себе, неторопливо закрыл тетрадь, оставив ручку на этих строчках, и откинулся на спинку дивана. Правда, он влюбился в Хаджиме в один дождливый день. В его темно-карие глаза, мокрые от ливня чёрные, как смоль, волосы и...то, как с дрожью в теле от холода и страха он крепко обнимал его, пытаясь согреться и одновременно найти в Ойкаве спасение от ужасающей грозы. И так же в то, что парень позже с неким смущением отрицал, что не был напуган до чёртиков и просто пытался согреться.