И вот надвигается буря

Лютика надо было задушить в младенчестве. Самовлюблённый павлин, хорошо настраивающий лютню и прекрасно расстраивающий Геральта. Человек, который прыгает по койкам знатных и не слишком дам, как будто он мартовский кот… Любая мысль о нём в последнее время вызывала лютую мигрень. И неспроста. Они расстались пару дней назад, когда в карманах привычно начал гулять ветер, и ведьмак послал виконта по матушке туда, где курвиным сынам и место. Менестрель не остался в долгу и витиевато обругал товарища, искусно вплетая по ходу повествования краснолюдские ругательства, а потом повернув на развилке коня и так шлёпнув его ладонью по заднице, что бедное животное, на легкую рысь переходившее только от вил, сунутых под хвост, издало предсмертное, видимо, ржание, и вскоре оставшийся на развилке Геральт перестал что-либо различать из-за поднявшейся пыли. Тогда, порядком измотанные полуденным солнцем, они о чем-то переговаривались, и поэт, перебирая струны любимой лютни (иногда её хотелось выхватить и надеть музыкантишке на дурную голову) вдруг решил заговорить о том, как лихо иногда поступает Предназначение. — Знаешь, друг мой, — с легкой распевностью проговорил бард, поглядывая на спутника из-под лихо надвинутой шапочки с покачивающимся в такт лошадиного шага пером, — всё это — чушь. — Вся твоя жизнь — чушь, — буркнул невероятно зло Геральт. Под рубашкой по спине змеились отвратительные струйки пота. Давно уже он снял кожаную куртку и всё порывался стащить и перчатки. Пекло было знатное. Дорога под копытами вилась пыльная, растрескавшаяся, и деревьев поблизости не было. Сковорода, а не поле, даже трава вся высохла, и ни Плотва, ни слегка придурковатый мерин поэта к ней не тянулись. — Я говорю о том, что люди нынче говорят, — нисколько не обидевшись, продолжил Лютик и качнул головой. Перо описало шикарную дугу. Видимо, виконту это понравилось, потому как он сделал это снова. — Ты в кабаках общаешься разве что у стойки, когда просишь ещё пива, а я тут недавно разговаривал с одной милейшей… С какой там «милейшей» разговаривал Юлиан, слушать не хотелось. Ведьмак открыл рот, но тут же захлопнул, едва не откусив себе язык, но удержавшись от ядовитой колкости. В той дыре, которую Лютик так высоко оценил, назвав аж целым кабаком, они побывали два дня назад. Мяса в заявленной «каше с мясом» не было, пиво на вкус мало чем отличалось от ослиной мочи, а единственная милейшая в детстве подхватила какую-то заразу, которая оставила на её лице крупные оспины. Но, судя по её крикам и стонам, которые донеслись с сеновала чуть за полночь, под юбкой всё было как у всех. Не в первый уже раз за последнее время такие действия со стороны поэта вызывали острый приступ злобы и ревности. И Геральт, внешне спокойный и безэмоциональный, готов был взять Лютика за волосы и приложить пару раз — так, для острастки — лицом о дверной косяк. Возможно, это вправило бы певцу мозги, и он наконец что-нибудь бы понял… Но Ведьмак не слишком верил в сказки. В последнюю свою встречу с Йен, которая случилась, по обыкновению, по удивительно удачному стечению обстоятельств, Геральт был полон намерений так шикарно отомстить заразе в шапочке с пером, что его даже потряхивало. Чародейка приняла его возбуждение на свой счёт и, стоило им оказаться голыми и на постели, была неприятно удивлена. Он не смог. А потому с постоялого двора улепетывал с одном сапоге, с мечами подмышкой и наливающимся синяком на морде. Спасибо, что не превратила в лягушку, а потом не спалила. В общем-то, встреча с Йенной поставила окончательную точку во всей этой злой шутке вселенной — понять, что предназначенная тебе родственная душа — повеса без чёткого морального ориентира и неоднократно слушать от этого же сукина сына, что все эти счастливые люди, которые нашли человека, который им предназначен, просто идиоты, мало что понимающие в жизни. Конечно, убийца чудовищ стерпел бы, ограничивайся Лютик просто словами. Но разве поэту такое было свойственно в амурных делах? И вот сдерживаться становилось всё труднее день ото дня, точнее — от юбки к юбке. — Геральт? Ты меня слушаешь? — вновь покачнулось перо, и ведьмаку пришлось буркнуть что-то утвердительное, но он как таращился в невидимую точку промеж ушей Плотвы, так и продолжил это делать. Лютик, хотя обычно ему было достаточно «угу», чтобы продолжать монолог, отчего-то помолчал некоторое время и осторожно поинтересовался, не напекло ли Белому Волку голову. В ответ тот помотал головой. — Так может… Так может, Геральт, ты сам хотел… ну… Медленно повернув голову, так, словно он весь стал чугунным, Ведьмак с нарастающим гневом дослушал «скромное предположение невинного и скромного» поэтишки о том, что он-де хотел предпринять по случаю наличия той «милейшей» особы с оспинами в том «великолепном кабаке». Именно тогда он и назвал спутника курвиным сыном. Именно после этого Лютик обиделся и унёсся, благо, они проезжали развилку. Именно в итоге всего произошедшего Геральт, выплеснувший злость в словесном поединке, с какой-то ужасающе неправильной пустотой ещё четверть часа после того, как осела дорожная пыль, так и смотрел в ту сторону, куда удалился одновременно и самый отвратительный засранец, и самый нужный человек в его жизни.

***

Никто из ведьмаков, которых Беловолосый знал лично или о которых слышал, никогда не встречали своих родственных душ. И только Геральту могло так несказанно «повезти». Сначала он живо отрицал крепнущую день ото дня связь с недалёким на вид ловеласом. Потом смирился, и вынужден был и дальше влачить ополовиненное существование. Отчего-то тоскливо было и дать разбойнику в рыло, и снести голову ретивому накеру, и даже просто получить плату за крупный заказ. Всё казалось унылым и начисто лишённым смысла. Бессмысленно было бы даже предпринять жалкую попытку объясниться с бардом. Неоднократно он высказывался, что концепция родственных душ звучит притягательно, но ещё более притягательно звучит «Ах, Лютик!» каждый раз слетающее с разных губ молоденьких прелестниц. Ограничивать себя хоть в чём-то в планы виконта де Леттенхофа не входило, и никогда не будет входить. Даже если это ограничение касается Геральта. Особенно, если это касалось Геральта. Во всяком случае, так думал сам ведьмак, когда всё-таки тронул поводья и, злясь на себя за поведение преданного пса, что тащится за избившим его хозяином, поскуливая и виляя хвостом, рванул по той же дороге, где за поворотом скрылся Лютик. Следов он не искал, всё равно бы не нашёл, и на то есть две причины. Первая — погода, а, значит, утоптанная дорога, где ничего не разглядишь, хоть носом ткнись, а вторая — предчувствие, наваждение, возможно — помутнение рассудка. Плотва вскоре захрипела. Ещё чуть — и рухнет. Словно очнувшись, он натянул поводья. Наконец опустились сумерки, значит прошло уже часов шесть, если не больше. В голову словно засунули рваных тряпок, и соображать было трудновато. Совесть вцепилась сначала в печень, ледяными когтистыми лапками вспорола кишки и, укоризненно грызла то, что осталось от некогда вышколенного убийцы чудовищ. Не раз и не два его ломали и собирали заново, уж как придётся, но сейчас почему-то жила внутри уверенность, что теперь уже точно — всё. Не соберут его больше, и только и останется, что таскаться по пыльным дорогам в ожидании какой-нибудь особенно прыткой твари, что вцепится в глотку и закончит эти бессмысленные страдания. Так, раздираемый жалостью к себе, ненавистью к дубоголовому поэту и муками совести из-за всего, что наговорил, Геральт и провел следующие три часа. Дышать стало легче, где-то вдалеке застрекотали неугомонные кузнечики, а небо понемногу начало темнеть. Сам ведьмак в темноте видел не хуже, чем днём, но вот лошадь могла оступиться или того хуже — попасть копытом в одну из норок каких-нибудь мелких грызунов и сломать ногу. Её пришлось бы добить, и подобная перспектива, хотя и мало заботила мужчину с моральной точки зрения, крайне отяготила бы с материальной — в седельных сумках много чего завалялось, жаль только, что всем этим добром нельзя было поужинать. Он спешился, когда увидел в некотором отдалении от дороги подрагивающий огонёк костра. Возможно, это Лютик, и тогда следовало поторопиться к нему и примириться. Но есть вероятность и того, что ведьмака погонят прочь, и ладно бы, если словами. Кметы и монстров, и ведьмаков боятся в равной степени. Как, в общем-то, и дворяне. Он всё-таки безбожно устарел в этом мире, где постепенно отпадает нужда в подготовленных убийцах чудовищ, потому что самих чудовищ год от года всё меньше. Раздумья Геральта прекратились, когда до его обоняния донёсся запах мяса. Внутренности, или уже требуху, которую совесть не успела догрызть, скрутило. Ведя Плотву за собой, двинулся к источнику чарующего запаха, снова ощущая отвратительное противоречие внутри — и хорошо бы, чтобы это оказался виконт, но лучше бы всё-таки нет. И, когда оказался так близко, чтобы различать не только неясные силуэты, то ему одновременно было и радостно, и горько. Он поджал губы и некоторое время смотрел на самодельный вертел из тонкого прутика, на котором неторопливо поджаривался только что освежеванный тощий кролик. Самого Лютика около костра не наблюдалось, но, судя по стреноженному мерину, прислонённой к чахлому деревцу лютне и шапочке с пером, которую хотелось прямо сейчас совершенно случайно спихнуть ногой в огонь, это его стоянка. Вздохнув, Геральт с непередаваемой словами тоской перевёл взгляд на откровенно неумного коня. Тот посмотрел в ответ, а потом отвернул морду в сторону Плотвы. «И ты такой же, — поморщился ведьмак, за долгие годы общения с бардом успевший поднабраться сведений об искусстве, а потому крайне остро отреагировав на такую изящную трагикомическую ситуацию, — лишь бы бабу…» Когда из темноты вынырнул и сам поэт, ведьмак уже успел снять с кобылки седло и пару раз перевернуть несчастного кролика. Лютик, хотя и старался ступать тише, так сильно вонял парфюмом, что пришлось подыгрывать ему, ковыряясь в углях веточкой. Он резко уронил ладони на плечи ведьмака и заявил: — Попался, Геральт! «Ты даже представить своей набитой дерьмом головой не можешь, насколько», — мысленно огрызнулся ведьмак, но вслух ничего не произнёс, только коротко похлопал по ладони, что до сих пор лежала на его плече. — Извинения приняты, — и поэт сначала устроился рядом, а после окинул спутника придирчивым взглядом. Выражение серьёзности лицу ловеласа не слишком шло, казалось слишком инородным, и Белый волк даже нашёл бы это забавным, не пахни его собеседник чужими духами. Уже успел, зараза… — Я, кстати, сразу понял, что ты меня нагонишь, и взял на себя смелость ненадолго свернуть в деревню… Мысли Геральта унеслись далеко, а внутри вместо совести приступил к трапезе ещё более жестокий зверёк — ревность начала доедать ту труху, что раньше была внутренностями. И как же она выглядела, а, ведьмак? Уж точно не было у неё шрамов по всему телу, желтых кошачьих глаз и твоего скверного характера. И седой, конечно же, она не была. — Геральт, — произнёс поэт, вдруг прервав свой рассказ о деревне и замолчал. — Что? — Вполне ожидаемо откликнулся ведьмак и перевёл, наконец, взгляд с костра на друга. Тот отчего-то всё ещё оставался в крайней степени серьёзным. — Я тебя предупреждаю, — он медлил, словно подбирая правильные выражения. Забавно, ведь обычно барду не приходится лезть за словом в карман, — что если ты ещё раз начнёшь орать как бешеный, о том, в каком направлении мне следует тащиться, то мы больше не друзья. И снова ожила совесть, вступила в бой с ревностью прямо внутри Геральта, на секунду показалось — скоро сломают ребра и вывалятся. А он, ведьмак, умрёт от потери крови. Может, так даже лучше… Но сам он только кивнул, соглашаясь на выдвинутые условия. — Замечательно, — выражение серьёзности слетело с плутовской мордашки, и Лютик наконец стал прежним Лютиком, правда, больше не порывался рассказывать о своих победах за период их разлуки. Боль от сражения за рёбрами отошла на второй план, и они в который уже раз начали вспоминать былое, потом бард взялся за лютню и начал наигрывать какую-то веселую песенку, одну из тех, что знает каждый странствующий певец. Геральт вытянулся на земле, подложив под голову седло и долго смотрел на яркие звезды, рассыпанные на иссиня-чёрном небе. Уже почти задремав, ведьмак услышал, что мотив песни поменялся и сконцентрировался, вслушавшись в слова. И открыл глаза, почти не моргая, и, как ему казалось, дышать перестал. Но поэт был полностью погружён в песню, чтобы отметить странности в поведении друга. «Раз путь сей пройти должен я, Приму со смиреньем Твои обвиненья, Мой присяжный, палач и судья.» «И надо было всё-таки его задушить, — решил Геральт, вновь закрыв глаза и устроившись поудобнее. — А, может, ему достаточно дать по голове?.. А, чёрт с ним. Есть всё-таки чудовища, с которыми даже мне не справиться.»