И вот надвигается буря

Города — венец цивилизации человеческой, в которых собраны и пороки, и истинные благодетели. И возведено в них всё в превосходную степень. Чудовищ там обычно не водилось, и это было одной из причин, по которой Геральту города не нравились. А вот за что он города не любил, так это за их перенаселённость. В толпе приблизительно одинаковых людей он всегда оказывался самым выделяющимся. В нелюдской толпе ничего не менялось, что было, в общем-то всегда некстати. В целом, со всеми этими вещами ведьмак способен был смириться. Но вот за что он стал люто ненавидеть города, так за обилие женщин. В общей массе жителей зоркий ревнивец за пару минут вычленял как минимум пять, а как максимум и пятнадцать мазелей, которым Лютик всенепременно бы рекомендовал свое общество. Проблема заключалась также и в том, что бард был достаточно знаменит и безусловно красив, а потому с большой вероятностью мог рассчитывать на взаимность. Неудивительно, но ровно по всё тем же причинам, которые рождали в Геральте целую бурю самых отрицательных эмоций, барду города нравились. Казалось бы, им так славно путешествовалось по предместьям — от поселения к поселению, стремя к стремени! Но стоило поэту только состроить жалобную физиономию, и вот они уже направляются в Новиград, чтоб его. Сперва ведьмак решил, что виконт начал что-то подозревать, и внутренне обрадовался. Он был чрезвычайно доволен тем, что его истинная пара понемногу перестает быть идиотом, а потому приходилось старательно сдерживать то и дело наползающую на губы улыбку. Пока в конце концов Лютик, понизив голос, не поинтересовался у него с самым ангельским выражением лица: «Геральт, у тебя живот крутит?» Наивную надежду на то, что у поэта внезапно открылись глаза, пришлось отложить, и на весь последующий день ведьмак погрузился в свои тягостные раздумья. Виконту де Леттенхофу не в новинку было примечать отвратительное настроение спутника, так что он делал всё то же, что и всегда в последнее время — бренчал на лютне. Временами Геральту казалось, что и в кусты он её с собой берёт, так вездесуща была эта музыка. Он давно к ней привык, но то, что другу неведомы были его переживания, и сам он слишком весел — раздражало. Что думал обо всём происходящем вокруг сам Юлиан, ведьмаку было неведомо. Однако, узнай он о том, что бард совершенно серьезно связал его плохое настроение и очередную размолвку с одной красавицей из Венгерберга, то точно бы придушил придурка. Впрочем, с точки зрения самого Лютика всё складывалось как в балладе, а именно — потеря сапога, фингал и постоянно дурное настроение у одного из участников истории, что абсолютно прозрачно намекало: милые вновь бранью тешатся. Сначала он даже хотел положить этот сюжет в основу для новой песни из его цикла о злоключениях и приключениях одного ведьмака и одной чародейки, но, глядя на мрачного как ночь друга, быстро передумал, хотя и запомнил пару особенно хорошо получившихся рифм. Так, на всякий случай. Когда до Новиграда оставалось всего ничего, у Геральта, и без того бледного, выражение лица стало совсем дикое. Опасаясь очередного взрыва, бард наконец выпустил лютню из рук, и в город въехали молча. Почти перед самыми воротами ведьмак ткнул лошадь в бока пятками и едва не скрылся из виду, но ошарашенный виконт его всё-таки догнал. Ожидая чего угодно, и даже предположив, что спутник может резко развернуться и откусить ему руку, он всё-таки тихонько поинтересовался, в порядке ли тот, высвободив на всякий случай ноги из стремян, чтобы свалиться с мерина в канаву, ежели что. Предосторожность оказалась совершенно ненужной. Повернувшийся к нему Геральт даже изобразил слабое подобие улыбки, впрочем, не такой уж и вымученной, и елейным, не предвещающим ничего хорошего, тоном, заявил, что вот сейчас они найдут себе место для ночлега, выбьют пыль из одежды и пойдут кутить. «Возможно, — подумалось Лютику, пока они продвигались сквозь немногочисленную, но крайне пёструю новиградскую толпу, — хорошая попойка немного его взбодрит.» Денег, что они наскребли, шатаясь по сёлам и весям хватило на крайне грязную мансарду покосившегося дома. На вопрос о возможности помыться хозяин постоялого двора широко улыбнулся, показав все зубы, что у него остались и предпочёл не отвечать. Лютику пришло в голову, что это не слишком хорошее начало, но он благоразумно промолчал, наблюдая за как всегда спокойным Геральтом. Настроение того болталось где-то около нуля, а потому виконт предложил ему встретиться в одном хорошо им известном заведении, а сам вызвался поискать товарищей, которые вполне могли оказаться в городе. И несказанно удивился, когда ведьмак легко согласился на такие условия, пересчитал скудное выражение их достижений в денежном варианте и вручил Лютику половину. Покинув их временный приют, бард справедливо решил, что, либо собутыльники вынуждены будут поить их и кормить, либо им придётся сбежать, не заплатив, а потому, отряхнувшись от дорожной пыли, поправил берет и влился в реку человеческую. У него было несколько часов, чтобы встретиться с некоторыми своими знакомыми, которые непременно согласятся проспонсировать человека искусства за пару самых что ни на есть целомудренных поцелуев в приличные места. Он посетил парочку из них, и только благодаря сноровке, ловкости и чутью смог скрыться и не быть битым. После второго дома, оказавшись на волоске от избиения не вовремя вернувшимся супругом его «знакомого», Лютик пробежал ещё пару кварталов, петляя, как загнанный заяц. Перейдя на шаг, он ещё долго оглядывался, и ему даже показалось, что за ним кто-то наблюдает, да вроде как где-то в толпе мелькнула беловолосая макушка. Справедливо рассудив, что у Геральта наверняка есть более интересные дела, чем следить за ним, прячась в грязной подворотне, он привёл свой вид в порядок и направился дальше. Геральт, прячась в грязной подворотне и стоя в луже вполне понятного происхождения в ожидании, пока де Леттенхоф отойдёт подальше, думал только о том, чтобы и в третий раз кобелину выгнали ни с чем. Он был даже согласен начать обедать собственными сапогами (правда, предварительно их пришлось бы отмыть), только бы затихла ревность, застилающая глаза кровавым туманом.

***

Он стоял в узком — едва не касаясь плечами стен жмущихся друг к другу домов — переулочке вот уже полчаса. Было бессмысленно ждать внезапно вернувшегося мужа или праведного гнева, как в тот раз, когда одна из ненаглядных барда швырялась сковородками. «Идиот», — пронеслось в голове, и Геральт даже не понял, о ком он конкретно думает. В равной степени это могло относиться к обоим. От этого на языке появилась горечь, и начало сводить зубы. Решив больше не караулить, на всякий случай ущипнул себя, и, когда это не помогло, так сжал ладонь в кулак, что короткие ногти впились в кожу. Отрезвляющая боль принесла какое-никакое, а облегчение и заставила идти. Лютик явился на полчаса позже положенного, почищенный, отмытый и благоухающий, а выражение лица у него оказалось до того мерзостно довольное, что Геральт повременил с приветствием и опрокинул в себя всё, что осталось в кружке. Но стоило из-за спины поэта показаться Золтану, как вечер перестал быть таким отвратительным. Краснолюд с бардом некоторое время обменивались новостями, а Геральт всё больше пил, периодически, когда к нему обращались две пары глаз, комментируя ту или иную тему. Сидели долго, Юлиана порядком развезло, да и сам Геральт понимал, что пора заканчивать на сегодня. Однако, стоило ведьмаку подняться, как раскрасневшийся и мало что соображающий де Леттенхоф вдруг перегнулся через стол, едва не свалив и бутыль какой-то особенно жестокой по отношению к не-краснолюдам самогонки, да свою пустую уже кружку, сжал его руку в своей. От прикосновения прошило током, обдало морозом, и кровь схлынула в самое неподходящее прямо сейчас ей место. Чтобы не опозориться, ведьмак упал обратно на лавку и искренне порадовался тому, что не может покраснеть. Это было бы очевиднейшим провалом. Лютик, однако, так и не разжал пальцев, и Геральту большого труда стоило держать лицо. Все мерзкие чувства рассеялись, а опьянение кружило голову уже куда меньше, чем пальцы барда. Он так и полулежал на столе, глядя только на него — ведьмака, и, вдруг погладил большим пальцем кисть беловолосого. Это было очень, очень хорошо! Пришлось призвать всё свое самообладание, чтобы оставаться — хотя бы внешне — обычным. Он не увидел — почувствовал другой взгляд и повернул голову в сторону Хивая. Выражение лица краснолюда заставило Геральта покрыться мурашками, его прошиб холодный пот. Большой палец так и блуждал по коже, а внутри появилось такое гаденькое ощущение от взгляда Золтана, как будто насобирал слизней и пару пригоршней проглотил, сырых, не пережёвывая. Свободной, чуть подрагивающей рукой он нашёл свою кружку и скрылся в ней. Алкоголь прокатился по языку, ожёг глотку, и едва не заставил закашляться. Увы, но кружка вскоре опустела, а потому утратила свою функцию преграды от пронзительного и слишком понимающего взгляда. Он едва не рассмеялся, когда прочёл во взгляде Золтана жалость. Оказывается, не так уж ты непроницаем, ведьмак! Только вот этот несчастный бард, у которого в голове птички гадили, так и продолжает гладить твою руку, уставившись на тебя взглядом абсолютного непонимания. Только ему, виконту сраному, невдомёк совсем о том, что ты чувствуешь!.. А остальные — они всё видят. Всего тебя, насквозь. И не надо им даже мысли читать, как той же Йеннефэр! Ведьмак вдруг почувствовал себя полностью голым. С одной стороны, ощущение, конечно, неприятное, потому что народу в корчму набилось будь здоров, и было шумно и весело. С другой — возбуждение перестало нарастать, что, в общем-то, момент положительный. Видимо, краснолюд по-своему истолковал его немного расслабившееся лицо и ткнул Лютика в бок. Тот прошипел что-то не слишком цензурное, но его ругань утонула в общем потоке то тут, то там раздающегося гогота и пьяных песен. Бард выпрямился и отпустил наконец Геральта.

***

Белый волк трижды или четырежды возненавидел лестницу, по которой им пришлось взбираться в комнату. Пусть виконт и весил не так много, но ноги совершенно его не слушались, и он постоянно то за гвоздь цеплялся, то грозился вывалиться из рук поддерживающего его друга и скатиться по всем ступенькам этого кособокого сооружения, державшегося на честном слове. Пока добрались — ведьмак взмок, и пыльная мансарда вместе с пауком, что жил на потолочной балке и ровно во время их возвращения решил взглянуть, кто это пришёл, показалась ему лучшим местом в этом треклятом Новиграде. Стоило отпустить виконта на одну из постелей, тот распластался на ней. Несмотря на то, что его тащил не самый чистый ведьмак (ему так и не удалось привести себя в порядок) Юлиан выглядел крайне поэтично. Пока Белый волк раздумывал, стоит ли трогать это тело, то оторвало от кровати голову и воззрилось на него самым пьяным взглядом в мире. — Геральт, — Лютик попытался сесть, но у него мало что получилось, так что он махнул рукой и продолжил, тщательно выговаривая слова, — з-знаешь, ч-што?.. — Что? — Вздохнул ведьмак и наклонился, чтобы стащить с барда сапоги. — Т-ты мой, — вздох и пауза, — самый лущ… курва… лучший друг. Я тебя л-люблю. И во второй раз ведьмак возблагодарил ведьмачьи мутации, не позволяющие вогнать его в краску. Он прикусил губу, стащил второй сапог с Лютика и, не поднимаясь, тихо заявил: — Я тоже тебя люблю. Когда Геральт всё-таки встал, то отметил, что его родственная душа, пьяная в задницу, уже пару минут как спит. Он пролежал без сна всю ночь, вслушиваясь в мерное дыхание Юлиана, периодически становящееся храпом. С постели сорвался рано, захватил мечи и потянулся за курткой, но передумал — день обещал быть жарким — и вышел. Утро выдалось приятно прохладное, и после бессонной ночи в душной каморке хорошо отрезвляло. Геральт не знал, зачем выперся в такую рань — в хозяйствах за городскими стенами только начинали горланить петухи — но оставаться наедине с Лютиком не мог. Раз или два он обходил пьяных, одному слепому безногому нищему кинул монетку. Когда она звякнула о тарелку, тот начал рассыпаться в благодарностях, но его товарищ, которого ведьмак поначалу принял за груду тряпья, зашипел и сообщил, что это грязные деньги от отвратительного отродья. Ведьмак застыл, словно его стукнули чем-то тяжёлым по голове. Нищие восприняли это как угрозу и уползли куда-то в особо зловонный и тёмный переулок. А он думал. Думал о том, что, может быть, не только нищие так считают. Может, и Лютик тоже держит в голове эту мысль? Что он, Геральт, отродье?.. Это многое бы объяснило. Конкретнее — объяснило бы всё. Резво развернувшись на каблуках, он решительно зашагал обратно к их обиталищу, едва не сбив торговку рыбой. Она гаркнула ему вслед, что он сукин сын, и это словно стало толчком. Ведьмак ускорил шаг и вскоре уже забирал свои вещи из пыльной мансарды. Лютик спал всё в той же позе, милый и беззащитный. Будь желание — резани по открытой шее, вот прямо под острым кадыком, и всё — никаких страданий и ревности… Он потряс головой, словно выкидывая из нее мысль и поднял голову, отыскал взглядом паука. Тот деловито оборачивал в кокон попавшую в паутину муху и на человека внимания не обратил. Ещё немного постояв у постели барда, Геральт выгреб из кармана оставшиеся монетки и насыпал их в левый сапог Юлиана, молчаливым кивком пожелав ему счастья и удачи на кроватях то одной, то другой. Закинув куртку на плечо, ведьмак покинул мансарду и зарёкся общаться с этим невыносимо слепым музыкантишкой. Заспанный паренек, отвечавший в этом доме за коней, открыл ему ворота и почти сразу вернулся на свою лежанку, даже и не глядя на то, как человек с самыми грустными глазами в Новиграде оборачивается, отыскивает мансардное окно и всё-таки уезжает.